Однажды я спросил у циркача, который, как мне было известно, некогда работал в Цирке семьи Брандт, нравилось ли ему разъезжать с этим знаменитым представлением. Ответ показался мне крайне странным. Быстро нахмурившись так, что его лицо исказила ужасная гримаса, мой собеседник яростно плюнул на пол. Ни слова больше он не произнес. Сгорая от любопытства, я отправился к древнему клоуну, родом с материка. Ныне старик был на пенсии и, по слухам, знал все европейские цирки, как свои пять пальцев.
Добавить в моё избранное
22 мин, 0 сек 3559
Казалось, все львы и тигры были напуганы. Не злились, понимаешь, не требовали еды — рычали совсем иначе. Когда она ушла, стало ясно, что лошади взмокли от пота. Я сам их трогал, а день выдался прохладным.
— Хорош, — сказал я. — Ври да не завирайся.
— Ох, — ответил он. — Я и не ожидал, что ты мне поверишь. С чего бы? И рассказывать не стал бы, не спроси ты о Цирке семьи Брандт. Просто заметил бы, что рад оказаться дома. Но раз уж тебе интересно… ладно, как-нибудь расскажу, почему расстался с ними во Франции. История скверная, и этим вечером я говорить о ней не буду. Лучше не поминать Брандтов к ночи — в последнее время они мне снятся.
Понадобилось некоторое время, чтобы выудить из жонглера всю историю. Как бы то ни было, однажды утром, когда мы гуляли по Унтер-ден-Линден в бледном, расплескавшемся по небосводу весеннем свете, он согласился ее рассказать.
Когда Цирк семьи Брандт колесил по Северной Африке, хотя на самом деле речь шла о нескольких днях, проведенных вблизи Танжера, к шатрам явился человек, искавший работу. Он говорил, что был эльзасцем и служил кочегаром на корабле, но его оставили в порту, и с тех пор ему никак не удавалось найти место. С ним беседовал сам Карл Брандт — соискатель столкнулся с ним на стоянке. Разговаривая у обтянутого тентом фургона Брандтов, эти двое являли собой удивительный контраст. Эльзасец был белым гигантом — красивым парнем с копной светлых волос, ровным загаром и честными, несколько глуповатыми голубыми глазами. Карл Брандт тоже отличался высоким ростом, но казался изможденным, хрупким и смуглым, словно египтянин. Черные волосы липли к узкой, как у змеи, голове, длинное лицо, желтое, точно старая слоновая кость, избороздили морщины, подбородок украшала темная имперская бородка, запавшие полночные глаза лихорадочно блестели в красных прорезях век, а зубы были заостренными, сломанными и гнилыми. Поговаривали, что Брандт наркоман, и он действительно выглядел, как зависимый. Двое мужчин беседовали, когда дверь фургона открылась. На пороге появилась мадам Брандт и спросила мужа, что нужно незнакомцу. Она была поразительной красавицей, хотя молодость ее и миновала. Статная и грациозная, с блестящими, как воронье крыло волосами, тонкими чертами, миндалевидными глазами под тяжелыми веками и матовой, воистину млечной кожей, она не имела других цветов, словно сошла с черно-белого снимка. Даже ее губы — ненакрашенные — были бледны, а сердечко лица скрывала туча темных волос. В жарких странах мадам Брандт носила белое, на севере — черное, и почему-то никто не замечал, что ей не по нраву другие цвета. Разговаривая с человеком, она редко смотрела на него, поэтому ее поступок всех потряс. Говорила мадам Брандт тихо, не разжимая губ, и мы думали, что зубы у нее плохие, как у мужа. Брандты беседовали с эльзасцем минут десять на солнцепеке. Подслушать разговор не удалось, разве что парень с воодушевлением повторил: он кочегар. Наконец, Карл Брандт отвел его к главному смотрителю зверинца и сказал, чтобы ему подыскали работу. В свою очередь, эльзасец назвался Анатолем и заявил, что не боится испачкать рук. Через пару дней цирк снялся с места и двинулся в Тунис.
Новичок, Анатоль, оказался честным, простым, искренним парнем и вскоре подружился не только с работниками зверинца и сцены, но и с самыми демократичными из артистов, которые развлекались во время долгих, унылых переездов, слушая его пение, ведь у него был чистый и звучный голос. Обычно он исполнял немецкие песни или давно забытые куплеты из французских мюзик-холлов, а иногда баловал публику громкими, непристойными, цветистыми балладами на жаргоне, которого никто не знал. Как-то перед вечерним представлением, когда Анатоль горланил одну из этих грубых веселых песенок в главном шатре, складки ткани, закрывавшей вход, разошлись — в отверстии возникло бледное, напряженное лицо мадам Брандт.
В тот же миг, хотя не все заметили ее, странный холодок сковал веселившихся. Анатоль, сидевший спиной ко входу, сразу же почувствовал напряжение слушателей, развернулся и умолк на середине куплета. Несколько человек неловко поднялось на ноги. Мадам Брандт промурлыкала:
— Не обращайте на меня внимания, друзья. А ты, — обратилась она к Анатолю, — продолжай. Такая веселая песня. Где ты ее выучил?
Анатоль, почтительно стоя перед ней, молчал. Мадам Брандт не смотрела на него, будто совсем не интересовалась его словами. Черные омуты ее глаз скользили по пустым сиденьям главного шатра, и все же каким-то образом присутствующим стало ясно: она добьется ответа.
Наконец Анатоль пробормотал:
— Я выучил эту песню, мадам, на борту португальского фруктовоза много лет назад.
Мадам Брандт не подала вида, что услышала его.
И все же после этого случая ей снова и снова требовалась помощь в фургоне, и у Анатоля почти не оставалось времени на пение и даже на работу в зверинце.
— Хорош, — сказал я. — Ври да не завирайся.
— Ох, — ответил он. — Я и не ожидал, что ты мне поверишь. С чего бы? И рассказывать не стал бы, не спроси ты о Цирке семьи Брандт. Просто заметил бы, что рад оказаться дома. Но раз уж тебе интересно… ладно, как-нибудь расскажу, почему расстался с ними во Франции. История скверная, и этим вечером я говорить о ней не буду. Лучше не поминать Брандтов к ночи — в последнее время они мне снятся.
Понадобилось некоторое время, чтобы выудить из жонглера всю историю. Как бы то ни было, однажды утром, когда мы гуляли по Унтер-ден-Линден в бледном, расплескавшемся по небосводу весеннем свете, он согласился ее рассказать.
Когда Цирк семьи Брандт колесил по Северной Африке, хотя на самом деле речь шла о нескольких днях, проведенных вблизи Танжера, к шатрам явился человек, искавший работу. Он говорил, что был эльзасцем и служил кочегаром на корабле, но его оставили в порту, и с тех пор ему никак не удавалось найти место. С ним беседовал сам Карл Брандт — соискатель столкнулся с ним на стоянке. Разговаривая у обтянутого тентом фургона Брандтов, эти двое являли собой удивительный контраст. Эльзасец был белым гигантом — красивым парнем с копной светлых волос, ровным загаром и честными, несколько глуповатыми голубыми глазами. Карл Брандт тоже отличался высоким ростом, но казался изможденным, хрупким и смуглым, словно египтянин. Черные волосы липли к узкой, как у змеи, голове, длинное лицо, желтое, точно старая слоновая кость, избороздили морщины, подбородок украшала темная имперская бородка, запавшие полночные глаза лихорадочно блестели в красных прорезях век, а зубы были заостренными, сломанными и гнилыми. Поговаривали, что Брандт наркоман, и он действительно выглядел, как зависимый. Двое мужчин беседовали, когда дверь фургона открылась. На пороге появилась мадам Брандт и спросила мужа, что нужно незнакомцу. Она была поразительной красавицей, хотя молодость ее и миновала. Статная и грациозная, с блестящими, как воронье крыло волосами, тонкими чертами, миндалевидными глазами под тяжелыми веками и матовой, воистину млечной кожей, она не имела других цветов, словно сошла с черно-белого снимка. Даже ее губы — ненакрашенные — были бледны, а сердечко лица скрывала туча темных волос. В жарких странах мадам Брандт носила белое, на севере — черное, и почему-то никто не замечал, что ей не по нраву другие цвета. Разговаривая с человеком, она редко смотрела на него, поэтому ее поступок всех потряс. Говорила мадам Брандт тихо, не разжимая губ, и мы думали, что зубы у нее плохие, как у мужа. Брандты беседовали с эльзасцем минут десять на солнцепеке. Подслушать разговор не удалось, разве что парень с воодушевлением повторил: он кочегар. Наконец, Карл Брандт отвел его к главному смотрителю зверинца и сказал, чтобы ему подыскали работу. В свою очередь, эльзасец назвался Анатолем и заявил, что не боится испачкать рук. Через пару дней цирк снялся с места и двинулся в Тунис.
Новичок, Анатоль, оказался честным, простым, искренним парнем и вскоре подружился не только с работниками зверинца и сцены, но и с самыми демократичными из артистов, которые развлекались во время долгих, унылых переездов, слушая его пение, ведь у него был чистый и звучный голос. Обычно он исполнял немецкие песни или давно забытые куплеты из французских мюзик-холлов, а иногда баловал публику громкими, непристойными, цветистыми балладами на жаргоне, которого никто не знал. Как-то перед вечерним представлением, когда Анатоль горланил одну из этих грубых веселых песенок в главном шатре, складки ткани, закрывавшей вход, разошлись — в отверстии возникло бледное, напряженное лицо мадам Брандт.
В тот же миг, хотя не все заметили ее, странный холодок сковал веселившихся. Анатоль, сидевший спиной ко входу, сразу же почувствовал напряжение слушателей, развернулся и умолк на середине куплета. Несколько человек неловко поднялось на ноги. Мадам Брандт промурлыкала:
— Не обращайте на меня внимания, друзья. А ты, — обратилась она к Анатолю, — продолжай. Такая веселая песня. Где ты ее выучил?
Анатоль, почтительно стоя перед ней, молчал. Мадам Брандт не смотрела на него, будто совсем не интересовалась его словами. Черные омуты ее глаз скользили по пустым сиденьям главного шатра, и все же каким-то образом присутствующим стало ясно: она добьется ответа.
Наконец Анатоль пробормотал:
— Я выучил эту песню, мадам, на борту португальского фруктовоза много лет назад.
Мадам Брандт не подала вида, что услышала его.
И все же после этого случая ей снова и снова требовалась помощь в фургоне, и у Анатоля почти не оставалось времени на пение и даже на работу в зверинце.
Страница 2 из 7
