Однажды я спросил у циркача, который, как мне было известно, некогда работал в Цирке семьи Брандт, нравилось ли ему разъезжать с этим знаменитым представлением. Ответ показался мне крайне странным. Быстро нахмурившись так, что его лицо исказила ужасная гримаса, мой собеседник яростно плюнул на пол. Ни слова больше он не произнес. Сгорая от любопытства, я отправился к древнему клоуну, родом с материка. Ныне старик был на пенсии и, по слухам, знал все европейские цирки, как свои пять пальцев.
Добавить в моё избранное
22 мин, 0 сек 3560
Доброжелательный и веселый парень вскоре понял, что терпеть не может хозяйку, и не стал скрывать этого от друзей, которые сразу же с ним согласились. Все ненавидели Брандтов, и многие их боялись.
Цирк пересек границу Испании и начал гастролировать по Андалузии. Несколько артистов ушло, но сразу же появились новые номера. Карл Брандт всегда легко прощался с циркачами. За десять минут до начала представления, он мог подозвать какого-нибудь злосчастного воздушного гимнаста и, указав на крепления на одном из больших шестов, тяжелые и потребовавшие много времени для установки, легкомысленно заметить:
— Хочу, чтобы до того, как мы начнем, их перенесли на другую сторону шатра.
Гимнаст начинал смеяться, полагая, что у хозяина цирка странное чувство юмора, но Брандт ласково продолжал:
— Не кажется ли вам, что лучше поторопиться?
Циркач возмущенно протестовал.
— Это невозможно, сэр. Как, по-вашему, мне перенести механизм за десять минут?
Брандт награждал его долгим, насмешливым взглядом, а затем отворачивался, вкрадчиво говоря:
— Уволен за своенравие. — и уходил телеграфировать агенту, что нужен новый циркач.
Мадам Брандт испытывала странное, болезненное удовольствие, мучая Анатоля. Она знала, что внушает ему страх и развлекалась, посылая за ним, чтобы он был в фургоне, пока она делала маникюр, штопала одежду или писала письма, совсем не обращая на беднягу внимания. Минут через десять после его прихода, мадам Брандт вскидывала голову, глядела поверх него, и спрашивала, нежно и томно, нравится ли ему в цирке и счастлив ли он в их компании. Некоторое время она болтала с ним, изредка любопытствуя, что он думает о других артистах, а потом, окинув его странным сумрачным взглядом, интересовалась:
— Здесь ведь лучше, чем на грузовых судах, правда? Приятнее, чем быть кочегаром?
Иногда она добавляла:
— Расскажи мне о жизни кочегара, Анатоль. Чем ты занимался, в какое время работал?
Каждый раз, когда она отпускала эльзасца, его волосы были мокрыми от пота.
Цирк Семьи Брандт медленно катил на север — к землям басков, и до французской границы осталось всего ничего — нужно было пересечь ее и, проехав по стране, отправиться в Голландию и Бельгию, а потом вернуться обратно. Брандты никогда не оставались долго на одном месте. За пару дней до того, как цирк должен был въехать во Францию, Анатоль сказал смотрителю зверинца, что увольняется. Он был очень трудолюбив и всем нравился, и смотритель, ворча, отправился к Карлу Брандту, который согласился поднять эльзасцу зарплату. Анатоль отказался от его щедрости.
Мадам Брандт была в фургоне, когда об этом рассказали ее мужу. Она заметила:
— Если хочешь, чтобы эльзасец остался, я это устрою. Положись на меня. Думаю, он войдет в наше положение. Как ты сам говорил, это полезный человек.
На следующий день она послала за Анатолем и, после пяти минут безразличия, равнодушно спросила, почему он уходит.
Анатоль, застывший у двери, промямлил какое-то странное извинение.
— Но почему? — Мне… мне предложили другую работу.
— Лучше нашей? — спросила она, втыкая иголку в шитье.
— Да, мадам.
— Да-а, — протянула она. — Тебе нравилось с нами в Африке и в Испании… так почему не во Франции? — Мадам…
Она откусила нитку зубами.
— Почему не во Франции, Анатоль?
Ответа не было.
Внезапно она швырнула шитье на пол и впилась в парня глазами. Нечто, рождавшее ужас, плескалось в ее взгляде — уродливая, голодная, неприкрытая жажда; никогда еще она так на него не смотрела. Ее глаза жгли, словно адские угли. Она быстро проговорила, едва шевеля губами:
— Я скажу тебе, почему ты боишься Франции, хорошо, Анатоль? Мне известна твоя тайна, мой друг… Ты дезертировал из Иностранного легиона и опасаешься, что тебя поймают. Так ведь? О, не пытайся мне врать. Я догадалась еще в Африке. Это ведь правда?
Он покачал головой и сглотнул, не в силах говорить.
День стоял жаркий, и Анатоль был в тонкой рубашке. Внезапно мадам Брандт вскочила со своего кресла и подлетев к нему, вцепилась в его воротник. Потрясенный Анатоль отшатнулся, но она была слишком быстрой, а ее хватка — безжалостной и безумной. Рубашка порвалась, и глазам мадам Брандт предстали пятна белесых шрамов на его бледной груди.
— Пулевые! — рассмеялась она ему в ухо. — Кочегар со следами от пуль. Я была права, да, Анатоль?
Несмотря на страх, ее близость внушала ему странное отвращение. Боже, подумал он, она до меня добралась. Ему стало плохо, как людям, оказавшимся рядом со смертоносной змеей. А затем внезапно его помиловали.
Мадам Брандт отшатнулась от Анатоля, опустилась в кресло, подняла с пола шитье. Чутким слухом она уловила шаги Карла Брандта. Парень стоял, как оглушенный, кое-как прикрывая прореху на груди.
Цирк пересек границу Испании и начал гастролировать по Андалузии. Несколько артистов ушло, но сразу же появились новые номера. Карл Брандт всегда легко прощался с циркачами. За десять минут до начала представления, он мог подозвать какого-нибудь злосчастного воздушного гимнаста и, указав на крепления на одном из больших шестов, тяжелые и потребовавшие много времени для установки, легкомысленно заметить:
— Хочу, чтобы до того, как мы начнем, их перенесли на другую сторону шатра.
Гимнаст начинал смеяться, полагая, что у хозяина цирка странное чувство юмора, но Брандт ласково продолжал:
— Не кажется ли вам, что лучше поторопиться?
Циркач возмущенно протестовал.
— Это невозможно, сэр. Как, по-вашему, мне перенести механизм за десять минут?
Брандт награждал его долгим, насмешливым взглядом, а затем отворачивался, вкрадчиво говоря:
— Уволен за своенравие. — и уходил телеграфировать агенту, что нужен новый циркач.
Мадам Брандт испытывала странное, болезненное удовольствие, мучая Анатоля. Она знала, что внушает ему страх и развлекалась, посылая за ним, чтобы он был в фургоне, пока она делала маникюр, штопала одежду или писала письма, совсем не обращая на беднягу внимания. Минут через десять после его прихода, мадам Брандт вскидывала голову, глядела поверх него, и спрашивала, нежно и томно, нравится ли ему в цирке и счастлив ли он в их компании. Некоторое время она болтала с ним, изредка любопытствуя, что он думает о других артистах, а потом, окинув его странным сумрачным взглядом, интересовалась:
— Здесь ведь лучше, чем на грузовых судах, правда? Приятнее, чем быть кочегаром?
Иногда она добавляла:
— Расскажи мне о жизни кочегара, Анатоль. Чем ты занимался, в какое время работал?
Каждый раз, когда она отпускала эльзасца, его волосы были мокрыми от пота.
Цирк Семьи Брандт медленно катил на север — к землям басков, и до французской границы осталось всего ничего — нужно было пересечь ее и, проехав по стране, отправиться в Голландию и Бельгию, а потом вернуться обратно. Брандты никогда не оставались долго на одном месте. За пару дней до того, как цирк должен был въехать во Францию, Анатоль сказал смотрителю зверинца, что увольняется. Он был очень трудолюбив и всем нравился, и смотритель, ворча, отправился к Карлу Брандту, который согласился поднять эльзасцу зарплату. Анатоль отказался от его щедрости.
Мадам Брандт была в фургоне, когда об этом рассказали ее мужу. Она заметила:
— Если хочешь, чтобы эльзасец остался, я это устрою. Положись на меня. Думаю, он войдет в наше положение. Как ты сам говорил, это полезный человек.
На следующий день она послала за Анатолем и, после пяти минут безразличия, равнодушно спросила, почему он уходит.
Анатоль, застывший у двери, промямлил какое-то странное извинение.
— Но почему? — Мне… мне предложили другую работу.
— Лучше нашей? — спросила она, втыкая иголку в шитье.
— Да, мадам.
— Да-а, — протянула она. — Тебе нравилось с нами в Африке и в Испании… так почему не во Франции? — Мадам…
Она откусила нитку зубами.
— Почему не во Франции, Анатоль?
Ответа не было.
Внезапно она швырнула шитье на пол и впилась в парня глазами. Нечто, рождавшее ужас, плескалось в ее взгляде — уродливая, голодная, неприкрытая жажда; никогда еще она так на него не смотрела. Ее глаза жгли, словно адские угли. Она быстро проговорила, едва шевеля губами:
— Я скажу тебе, почему ты боишься Франции, хорошо, Анатоль? Мне известна твоя тайна, мой друг… Ты дезертировал из Иностранного легиона и опасаешься, что тебя поймают. Так ведь? О, не пытайся мне врать. Я догадалась еще в Африке. Это ведь правда?
Он покачал головой и сглотнул, не в силах говорить.
День стоял жаркий, и Анатоль был в тонкой рубашке. Внезапно мадам Брандт вскочила со своего кресла и подлетев к нему, вцепилась в его воротник. Потрясенный Анатоль отшатнулся, но она была слишком быстрой, а ее хватка — безжалостной и безумной. Рубашка порвалась, и глазам мадам Брандт предстали пятна белесых шрамов на его бледной груди.
— Пулевые! — рассмеялась она ему в ухо. — Кочегар со следами от пуль. Я была права, да, Анатоль?
Несмотря на страх, ее близость внушала ему странное отвращение. Боже, подумал он, она до меня добралась. Ему стало плохо, как людям, оказавшимся рядом со смертоносной змеей. А затем внезапно его помиловали.
Мадам Брандт отшатнулась от Анатоля, опустилась в кресло, подняла с пола шитье. Чутким слухом она уловила шаги Карла Брандта. Парень стоял, как оглушенный, кое-как прикрывая прореху на груди.
Страница 3 из 7
