«… кинематограф — эта хрупкая печатная машина жизни…». Марсель Л'Эрбье...
Добавить в моё избранное
22 мин, 29 сек 5425
В ответ мой друг пристально смотрит на меня, потом хитро улыбается и пихает меня в бок.
— До тех пор, пока существует мастер-копия, дружище! До тех пор, пока существует последняя плёнка, все вопросы сняты. Но мне ещё пригодятся сигареты… когда мы её уничтожим!
Мелькает яркое пятно в правом верхнем углу — «сигаретный ожог» условный сигнал, что пора запускать следующую плёнку. Киномеханик замешкался, и пока он переключает проекторы, экран залит слепящим светом. Белое на белом. Мёртвые цветы времени проступают несмелыми серебристыми контурами… Архивные плёнки на монтажном столе, похожие на разрозненные части тел… Хрупкая печатная машина жизни… Невостребованные при окончательном монтаже плёнки… Ничто не окончено. Никогда.
— А что, если не пригодятся? — спрашиваю я.
— В смысле? — Что, если тогда и нас не станет? — Вот это мы и выясним! — Мой друг пристально смотрит на меня, потом хитро улыбается… — Да не беспокойся ни о чём. Будут ещё ремейки!
— У меня такое чувство, что мы и сейчас говорим по сценарию…
— А это уже вторая причина. Гонорары у нас мизерные. Но сам подумай: нас и так не приглашают никуда, нам сейчас лишь бы засветиться нормально. Вдруг выгорит.
На экране изображение постепенно приобретает цвет, свежесть, яркость. Два вампира смотрят с экрана в зрительный зал. Зрители испускают дух и стремительно превращаются в истлевшие мумии. Они выглядят серыми, как в старом чёрно-белом фильме.
— Минутку! Если это опять та же история, то при жизни нам ни ролей, ни бабок не светит, — мрачно отвечает Борис.
— При жизни… — повторяет загадочно Макс и громко смеётся.
Борис качает головой.
— Кажется, я начинаю понимать… Тебя же зовут Макс? — Да, друзья зовут меня Макс.
— А меня зовут Борис.
— … Карлофф.
— Тогда нам нужно отыскать ещё кое-кого.
— Кого? — Белу!
— Бела Лугоши мёртв.
— О, Бела. — театрально восклицает Борис, закатывая глаза.
Макс мрачно хмурится и кивает.
— Они всё-таки вогнали в него осиновый кол на всякий случай.
— И что? Разве ничего нельзя сделать? — спрашивает Борис.
— Ну… До тех пор, пока существует последняя мастер-копия, дружище! Пока она существует, мы всего лишь штампы, мёртвые цветы времени. Но когда мы её уничтожим, кто знает, какие возможности нам это откроет.
Макс морщится, словно от резкого приступа тошноты, и начинает говорить быстро:
— Теперь запомни! Это всё те же слова. Но в другой версии. Просто другой дубль. Чтобы говорить не по сценарию… — (кадры трясутся, нарастающие шипение и шелест глушат слова) — нужно… ждём ожог! — кричит он, но его крик заглушает шипение и шелест.
Мелькает круглое пятно в правом верхнем углу. Поцарапанные тёмные кадры, затем вспыхивает белый свет. Иссушённые мертвецы в кинозале неодобрительно вздыхают в унисон. Некоторые из мумий при этом ломаются, их грудные клетки проваливаются внутрь, конечности смещаются с хрустом и шелестом, челюсти падают под кресла…
— До тех пор, пока существует последняя мастер-копия, дружище, мы не свободны! — говорит Макс.
— И где же она? — В одной мёртвой сгнившей голове. Осталось только её извлечь оттуда.
— И? — Пора прекратить этот бесконечный китч!
— Но как мы сможем это сделать? — Есть тут один безумный мужик в кашемировом свитере… Он хочет снять лучший фильм всех времён и народов.
— У меня последний вопрос. Кто сейчас переключил проекторы? Когда ты закричал что-то про ожог, помнишь? — спрашиваю я.
Вид из кинозала на окошко аппаратной комнаты, в которой обычно сидит киномеханик. Из окошка лучится яркий мерцающий свет. Я обвожу взглядом зал — вокруг иссохшие, как листья школьного гербария, мертвецы. А я? Такая же мумия. Ветхие плёнки воспоминаний — в черепе случайного зрителя… Зрители — девственные невесты… гипнотические объятия киновампира… Неопределённая ситуация, другие версии… А я? Блуждающий в паутине каменных переулков крик… Блуждающий взгляд зрителя… перед тем как зритель исчезает и остаётся только…
Шея с хрустом ломается. Голова падает вниз. Сторожевые башни проступают смутными серебристыми контурами на белом… Вампир, у которого моё лицо, на экране — живой.
Хрупкая печатная машина жизни. Её обескровленные жертвы проходят тенями, отражениями на белых стенах. Треск электричества. Искрят и стрекочут работающие кинопроекторы, из которых вылетают тысячи летучих мышей в лучах электрического света и устремляются в серебристое небо…
Чёрно-белая старая хроника. Над монтажным столом склонился режиссёр с сигаретой во рту. Горбун-помощник приносит ему стопку бобин с киноплёнкой.
— Тебя правда зовут Игорь? — спрашивает режиссёр. С его сигареты слетает уголёк.
Игорь улыбается, обнажая кривые зубы. Старая нитроцеллюлозная плёнка в его руках вспыхивает.
— До тех пор, пока существует мастер-копия, дружище! До тех пор, пока существует последняя плёнка, все вопросы сняты. Но мне ещё пригодятся сигареты… когда мы её уничтожим!
Мелькает яркое пятно в правом верхнем углу — «сигаретный ожог» условный сигнал, что пора запускать следующую плёнку. Киномеханик замешкался, и пока он переключает проекторы, экран залит слепящим светом. Белое на белом. Мёртвые цветы времени проступают несмелыми серебристыми контурами… Архивные плёнки на монтажном столе, похожие на разрозненные части тел… Хрупкая печатная машина жизни… Невостребованные при окончательном монтаже плёнки… Ничто не окончено. Никогда.
— А что, если не пригодятся? — спрашиваю я.
— В смысле? — Что, если тогда и нас не станет? — Вот это мы и выясним! — Мой друг пристально смотрит на меня, потом хитро улыбается… — Да не беспокойся ни о чём. Будут ещё ремейки!
— У меня такое чувство, что мы и сейчас говорим по сценарию…
— А это уже вторая причина. Гонорары у нас мизерные. Но сам подумай: нас и так не приглашают никуда, нам сейчас лишь бы засветиться нормально. Вдруг выгорит.
На экране изображение постепенно приобретает цвет, свежесть, яркость. Два вампира смотрят с экрана в зрительный зал. Зрители испускают дух и стремительно превращаются в истлевшие мумии. Они выглядят серыми, как в старом чёрно-белом фильме.
— Минутку! Если это опять та же история, то при жизни нам ни ролей, ни бабок не светит, — мрачно отвечает Борис.
— При жизни… — повторяет загадочно Макс и громко смеётся.
Борис качает головой.
— Кажется, я начинаю понимать… Тебя же зовут Макс? — Да, друзья зовут меня Макс.
— А меня зовут Борис.
— … Карлофф.
— Тогда нам нужно отыскать ещё кое-кого.
— Кого? — Белу!
— Бела Лугоши мёртв.
— О, Бела. — театрально восклицает Борис, закатывая глаза.
Макс мрачно хмурится и кивает.
— Они всё-таки вогнали в него осиновый кол на всякий случай.
— И что? Разве ничего нельзя сделать? — спрашивает Борис.
— Ну… До тех пор, пока существует последняя мастер-копия, дружище! Пока она существует, мы всего лишь штампы, мёртвые цветы времени. Но когда мы её уничтожим, кто знает, какие возможности нам это откроет.
Макс морщится, словно от резкого приступа тошноты, и начинает говорить быстро:
— Теперь запомни! Это всё те же слова. Но в другой версии. Просто другой дубль. Чтобы говорить не по сценарию… — (кадры трясутся, нарастающие шипение и шелест глушат слова) — нужно… ждём ожог! — кричит он, но его крик заглушает шипение и шелест.
Мелькает круглое пятно в правом верхнем углу. Поцарапанные тёмные кадры, затем вспыхивает белый свет. Иссушённые мертвецы в кинозале неодобрительно вздыхают в унисон. Некоторые из мумий при этом ломаются, их грудные клетки проваливаются внутрь, конечности смещаются с хрустом и шелестом, челюсти падают под кресла…
— До тех пор, пока существует последняя мастер-копия, дружище, мы не свободны! — говорит Макс.
— И где же она? — В одной мёртвой сгнившей голове. Осталось только её извлечь оттуда.
— И? — Пора прекратить этот бесконечный китч!
— Но как мы сможем это сделать? — Есть тут один безумный мужик в кашемировом свитере… Он хочет снять лучший фильм всех времён и народов.
— У меня последний вопрос. Кто сейчас переключил проекторы? Когда ты закричал что-то про ожог, помнишь? — спрашиваю я.
Вид из кинозала на окошко аппаратной комнаты, в которой обычно сидит киномеханик. Из окошка лучится яркий мерцающий свет. Я обвожу взглядом зал — вокруг иссохшие, как листья школьного гербария, мертвецы. А я? Такая же мумия. Ветхие плёнки воспоминаний — в черепе случайного зрителя… Зрители — девственные невесты… гипнотические объятия киновампира… Неопределённая ситуация, другие версии… А я? Блуждающий в паутине каменных переулков крик… Блуждающий взгляд зрителя… перед тем как зритель исчезает и остаётся только…
Шея с хрустом ломается. Голова падает вниз. Сторожевые башни проступают смутными серебристыми контурами на белом… Вампир, у которого моё лицо, на экране — живой.
Хрупкая печатная машина жизни. Её обескровленные жертвы проходят тенями, отражениями на белых стенах. Треск электричества. Искрят и стрекочут работающие кинопроекторы, из которых вылетают тысячи летучих мышей в лучах электрического света и устремляются в серебристое небо…
Чёрно-белая старая хроника. Над монтажным столом склонился режиссёр с сигаретой во рту. Горбун-помощник приносит ему стопку бобин с киноплёнкой.
— Тебя правда зовут Игорь? — спрашивает режиссёр. С его сигареты слетает уголёк.
Игорь улыбается, обнажая кривые зубы. Старая нитроцеллюлозная плёнка в его руках вспыхивает.
Страница 6 из 7
