Посвящается Луи Коше.
Добавить в моё избранное
26 мин, 14 сек 6589
Скорее даже причудливо. Да, и вот еще что: постарайтесь рассмотреть его лоб. На лбу у него должна быть отметина… какая остается после долго ношения слишком жесткой шляпы… Когда вы сняли свою, я тотчас же понял, что вы — это не он… Впрочем, полагаю, вы его распознаете уже по одной бороде.
— Но что, если он ее сбрил?
Мой собеседник снова улыбнулся, на сей раз — без горечи. Представив себе моего таинственного двойника без бороды, он как-то даже повеселел.
— Не волнуйтесь, господин директор. Есть бороды, которые не сбривают… И заранее вам благодарен… Это, так сказать, кредитор… не дающий мне покоя…
Он опять в задумчивости уставился на море.
Ради поддержания беседы и — чем черт не шутит? — вхождения в еще большее доверие к этому загадочному грубияну, я промолвил:
— Вижу, вы любите море.
Он пробудился от своих мечтаний, и его пурпурного цвета щеки надулись. Он выдохнул:
— Я? Море. Гм… А почему вас это интересует. Нет, я не люблю море. Оно же воняет, пахнет приливом. Вам не кажется, что даже здесь, в доме, стоит запах рыбы? Нет? Вы не на это намекали? Нет. А мне вот так кажется! — Он уже почти кричал, и голосом весьма угрожающим. — Да, кажется! Здесь явно попахивает рыбой!
Его жгучие глаза сверкнули, встретившись с моими, и, сочтя разговор оконченным, я попрощался с раздражительным кочевником, попросив его передать г-же Борелли заверения в моем полном восхищении и сожалении о том, что я не смог засвидетельствовать свое почтение ей лично.
— Она одевается, — заявил Борелли.
Не успел я выйти, как снова заиграла фанфара.
Щекастый великан закрыл окно. Но в следующем оконном проеме я заметил отчаявшееся лицо женщины, которая, плача, смотрела на море.
* * *
Вновь я увидел супругов Борелли тем же вечером, в театре и за кулисами.
В зале было не протолкнуться: желающих услышать пение птички из «Зигфрида» оказалось хоть отбавляй. Наша парижская шайка осталась в Монте-Карло в полном составе, вопреки первоначальному намерению вернуться в Париж на следующий после спектакля день. Явилась на представление и вся вчерашняя публика, заметно увеличившаяся за счет меломанов. За неимением самого скромного откидного сидения Генсбур усадил меня на скамеечку позади стойки для софитов. Лучше способа приблизиться к г-же Борелли невозможно было и придумать. Я с нетерпением ожидал ее появления.
Они прибыли. У меня и сейчас сердце кровью обливается при воспоминании об этой подавленной калеке, передвигавшейся рывками на костылях посреди других актеров, представительных и излучавших надменность. Бедняжка была в одеждах нарядившейся по-праздничному нищенки. Я долго еще не забуду ее бесформенную и бесцветную шляпку, пережившую, судя по всему, десятки дождей, надетую как попало, но на чудесный шиньон, в котором рыжеватые косы сплетались в тяжелую «восьмерку» подавляя свою невероятную пышность… А ее корсаж! Несчастная! Сколько раз она стирала это карако, чтобы оно приобрело такой желтоватый оттенок. А ее юбка! Ее умилительная, местами выцветшая, со старомодными панье, вся«украшенная» устарелыми гирляндами и жирандолями юбка — мрачная юбка, завязанная сзади, словно мешок, на невидимой взору уродливости ее ног.
Она передвигалась тяжело, ставя сначала этот мешок, затем костыли, потом снова мешок…
Я не могу вам сказать, была ли она красива; в глаза бросалась лишь ее печаль. Она выглядела так, будто родилась в День поминовения усопших.
Г-н Борелли следовал за ней по пятам. Я заметил в них обоих некую необъяснимую похожесть, нечто семейное — рыжеватое, загорелое и нелюдимое, неуловимо присутствовавшее и одного, и у другой. Брат и сестра. Кузены. Или же просто соотечественники?
Завидев меня, Борелли запнулся, но тотчас же продолжил движение, адресовав мне широкую улыбку.
— Меня чуть удар не хватил! Никак не могу привыкнуть к вашей бороде! — сказал он, пожимая мне руку. Затем — на ухо, очень тихо, очень быстро:
— Никаких новостей? Старика не видели. Хорошо. — Он распрямился. — А это — моя жена, господин директор.
Я попытался разговорить певицу. Она пробормотала несколько обескураживающих «да» и«нет». К тому же спектакль уже начался; мы не имели права о чем-либо беседовать.
Царила музыка.
Заиграл рог Зигфрида. Борелли впился пальцами в мое плечо и зашептал:
— Прекрасно, не так ли, просто прекрасно. Какая труба. Чудесное вступление, да и запоминается мигом!
Внезапно из уст калеки вырвался голос птички, так близко от меня, что от него завибрировало мои связки. Атмосфера словно насытилась неким ужасающим, звонким ароматом.
Ощутив головокружение, опьянение, блаженство, я едва не упал со скамеечки. Рабочие сцены, хористы, статисты и даже певцы — весь персонал театра столпился вокруг калеки. В ее голосе было нечто другое, нежели гениальность и приятность; в нем была необъяснимая привлекательность.
— Но что, если он ее сбрил?
Мой собеседник снова улыбнулся, на сей раз — без горечи. Представив себе моего таинственного двойника без бороды, он как-то даже повеселел.
— Не волнуйтесь, господин директор. Есть бороды, которые не сбривают… И заранее вам благодарен… Это, так сказать, кредитор… не дающий мне покоя…
Он опять в задумчивости уставился на море.
Ради поддержания беседы и — чем черт не шутит? — вхождения в еще большее доверие к этому загадочному грубияну, я промолвил:
— Вижу, вы любите море.
Он пробудился от своих мечтаний, и его пурпурного цвета щеки надулись. Он выдохнул:
— Я? Море. Гм… А почему вас это интересует. Нет, я не люблю море. Оно же воняет, пахнет приливом. Вам не кажется, что даже здесь, в доме, стоит запах рыбы? Нет? Вы не на это намекали? Нет. А мне вот так кажется! — Он уже почти кричал, и голосом весьма угрожающим. — Да, кажется! Здесь явно попахивает рыбой!
Его жгучие глаза сверкнули, встретившись с моими, и, сочтя разговор оконченным, я попрощался с раздражительным кочевником, попросив его передать г-же Борелли заверения в моем полном восхищении и сожалении о том, что я не смог засвидетельствовать свое почтение ей лично.
— Она одевается, — заявил Борелли.
Не успел я выйти, как снова заиграла фанфара.
Щекастый великан закрыл окно. Но в следующем оконном проеме я заметил отчаявшееся лицо женщины, которая, плача, смотрела на море.
* * *
Вновь я увидел супругов Борелли тем же вечером, в театре и за кулисами.
В зале было не протолкнуться: желающих услышать пение птички из «Зигфрида» оказалось хоть отбавляй. Наша парижская шайка осталась в Монте-Карло в полном составе, вопреки первоначальному намерению вернуться в Париж на следующий после спектакля день. Явилась на представление и вся вчерашняя публика, заметно увеличившаяся за счет меломанов. За неимением самого скромного откидного сидения Генсбур усадил меня на скамеечку позади стойки для софитов. Лучше способа приблизиться к г-же Борелли невозможно было и придумать. Я с нетерпением ожидал ее появления.
Они прибыли. У меня и сейчас сердце кровью обливается при воспоминании об этой подавленной калеке, передвигавшейся рывками на костылях посреди других актеров, представительных и излучавших надменность. Бедняжка была в одеждах нарядившейся по-праздничному нищенки. Я долго еще не забуду ее бесформенную и бесцветную шляпку, пережившую, судя по всему, десятки дождей, надетую как попало, но на чудесный шиньон, в котором рыжеватые косы сплетались в тяжелую «восьмерку» подавляя свою невероятную пышность… А ее корсаж! Несчастная! Сколько раз она стирала это карако, чтобы оно приобрело такой желтоватый оттенок. А ее юбка! Ее умилительная, местами выцветшая, со старомодными панье, вся«украшенная» устарелыми гирляндами и жирандолями юбка — мрачная юбка, завязанная сзади, словно мешок, на невидимой взору уродливости ее ног.
Она передвигалась тяжело, ставя сначала этот мешок, затем костыли, потом снова мешок…
Я не могу вам сказать, была ли она красива; в глаза бросалась лишь ее печаль. Она выглядела так, будто родилась в День поминовения усопших.
Г-н Борелли следовал за ней по пятам. Я заметил в них обоих некую необъяснимую похожесть, нечто семейное — рыжеватое, загорелое и нелюдимое, неуловимо присутствовавшее и одного, и у другой. Брат и сестра. Кузены. Или же просто соотечественники?
Завидев меня, Борелли запнулся, но тотчас же продолжил движение, адресовав мне широкую улыбку.
— Меня чуть удар не хватил! Никак не могу привыкнуть к вашей бороде! — сказал он, пожимая мне руку. Затем — на ухо, очень тихо, очень быстро:
— Никаких новостей? Старика не видели. Хорошо. — Он распрямился. — А это — моя жена, господин директор.
Я попытался разговорить певицу. Она пробормотала несколько обескураживающих «да» и«нет». К тому же спектакль уже начался; мы не имели права о чем-либо беседовать.
Царила музыка.
Заиграл рог Зигфрида. Борелли впился пальцами в мое плечо и зашептал:
— Прекрасно, не так ли, просто прекрасно. Какая труба. Чудесное вступление, да и запоминается мигом!
Внезапно из уст калеки вырвался голос птички, так близко от меня, что от него завибрировало мои связки. Атмосфера словно насытилась неким ужасающим, звонким ароматом.
Ощутив головокружение, опьянение, блаженство, я едва не упал со скамеечки. Рабочие сцены, хористы, статисты и даже певцы — весь персонал театра столпился вокруг калеки. В ее голосе было нечто другое, нежели гениальность и приятность; в нем была необъяснимая привлекательность.
Страница 4 из 8
