Посвящается Луи Коше.
Добавить в моё избранное
26 мин, 14 сек 6591
Лицо его изменилось. Весь обратившись в слух, он жестом призвал меня к молчанию. Прежде чем я услышал что бы то ни было, он, словно одержимый, ринулся на балкон.
Все прохожие, все гуляющие двигались в одном и том же направлении — торопливым шагом, той гипнотической и молчаливой походкой, которая с первого же взгляда наполняет вас тревогой. Внизу, у «Виллы Чаек» необычайный голос распевал нечто непонятное и неупорядоченное.
И именно на этот голос шли, словно сомнамбулы, все эти люди.
— Я же запретил ей…
Концовки фразы я не расслышал. В четыре прыжка он оказался внизу лестницы, также спеша к притягательной певице.
То ли в силу эффекта неукротимого любопытства, которое привязывало меня к их судьбе, то ли вследствие мелодичного магнетизма, но я последовал за ним.
На манящий призыв голоса со всех сторон сбегались люди.
То, что она пела, не было похоже ни на что из известного.
Это било ключом, хохоча и изливаясь в восхитительных криках. То была вся весна, воспевавшая всю любовь. Мужчины слетались на адскую песню, словно птицы на взгляд змеи.
Некоторые женщины пытались удержать своих благоверных, другие же и сами устремлялись на голос. Руки слушавших напрягались, глаза становились безумными, лихорадочные ноги машинально приходили в движение. Шумная орава доведенных до исступления автоматов толпилась у дверей «Виллы Чаек» и под открытым окном певицы.
Борелли бросился в это скопище в неистовом порыве, работая руками и ногами, продвигаясь в глубинах этой живой волны за счет ударов головой и разворотов плеч, жестов пловца и гибкости амфибии. Восторженная толпа позволяла ему буйствовать.
Стоя с открытыми ртами и раздувшимися ноздрями, люди слушали, втягивая в себя этот голос, дыша им, повинуюсь его деспотическим ноткам, казалось, приказывавшим, не произнося этого: «Ближе! Еще ближе! Вперед!».
Как и все прочие, я чувствовал себя порабощенным, затянутым в сети этого монотонного и протяжного пения и, сам того не желая, завороженный и оцепенелый, прорывался в эту человеческую кучу, чтобы любой ценой приблизиться к источнику сладострастных звуков… Они доносились со дна бездны, в которую провалились все влюбленные.
Очарование действовало ровно до вмешательства толстощекого импресарио. Конец пению положил отвратительный реприманд, облаченный в форму недоступной для понимания идиомы…
Теперь, сокрушенные тишиной еще более тихой, чем любая другая, мы смотрели друг на друга глазами людей, только что вышедших из некоего восхитительного и постыдного безумия. Каждый продолжил свой прерванный путь, но уже с пустой головой и истерзанными нервами, преисполненный удивления и смущения. Те, кому удалось протиснуться к двери комнаты, удалялись с зардевшимися лицами. Некоторые плакали. Жизнь вернулась в обычное русло. От производимого ею шума все скрежетали зубами.
* * *
Этот скандальный инцидент имел для моего друга Генсбура самые благоприятные последствия. Г-жа Борелли снова, как и накануне, исполнила арию птички в присутствии лучших представителей местного бомонда, скопления которых заполонили галереи и густой массой забили проходы; и музыка Вагнера на ее устах не стала колдовством столь властным, чтобы загнать за кулисы легион ее поклонников.
Мне нашлось местечко в партере.
Подняв глаза, я заметил неподалеку от себя, в одной из лож, пожилого господина, чья длинная седая борода заставила меня вздрогнуть. Бинокль явил мне образ, который обычно я вижу в зеркалах, с той лишь разницей, что из нас двоих именно я был отражением, бесцветной и дряблой репликой этого величественного старика; именно я был копией, тогда как он являлся оригиналом. С загорелым лицом морского волка, римским носом, двумя бирюзового цвета огоньками под кустистыми бровями, лбом, перечеркнутым красноватой полосой, какие остаются от ношения жестких шлемов, он казался почтенным адмиралом какой-нибудь давно ушедшей в небытие эскадры, старым прославленным кондотьером, дожем Венеции, этой властительницы моря — бессмертным или воскресшим. Широкая грудь его была плотно обтянута фраком. Множество дам украдкой поглядывали на этого величественного патриарха-воителя. Перешептываясь между собой, зрители приписывали ему самые различные королевские имена.
Сомнений не оставалось: это и был враг синьора Борелли — быть может, даже его предок и предок певицы; так как, следовало признать, всем трем лицам были присущи одни и те же, уже отмечавшиеся мною фамильные черты.
Когда птичка запела, лицо старика приобрело выражение трагического благородства; морщинистую правую щеку исказила судорога, словно он что-то оплакивал…
Возгласы «браво!» и крики одобрения. Вызовы на бис.
Всеобщая суматоха.
Я решил взглянуть на старика еще раз. Он исчез.
Должен ли я был предупредить об этом заинтересованное лицо?
Все прохожие, все гуляющие двигались в одном и том же направлении — торопливым шагом, той гипнотической и молчаливой походкой, которая с первого же взгляда наполняет вас тревогой. Внизу, у «Виллы Чаек» необычайный голос распевал нечто непонятное и неупорядоченное.
И именно на этот голос шли, словно сомнамбулы, все эти люди.
— Я же запретил ей…
Концовки фразы я не расслышал. В четыре прыжка он оказался внизу лестницы, также спеша к притягательной певице.
То ли в силу эффекта неукротимого любопытства, которое привязывало меня к их судьбе, то ли вследствие мелодичного магнетизма, но я последовал за ним.
На манящий призыв голоса со всех сторон сбегались люди.
То, что она пела, не было похоже ни на что из известного.
Это било ключом, хохоча и изливаясь в восхитительных криках. То была вся весна, воспевавшая всю любовь. Мужчины слетались на адскую песню, словно птицы на взгляд змеи.
Некоторые женщины пытались удержать своих благоверных, другие же и сами устремлялись на голос. Руки слушавших напрягались, глаза становились безумными, лихорадочные ноги машинально приходили в движение. Шумная орава доведенных до исступления автоматов толпилась у дверей «Виллы Чаек» и под открытым окном певицы.
Борелли бросился в это скопище в неистовом порыве, работая руками и ногами, продвигаясь в глубинах этой живой волны за счет ударов головой и разворотов плеч, жестов пловца и гибкости амфибии. Восторженная толпа позволяла ему буйствовать.
Стоя с открытыми ртами и раздувшимися ноздрями, люди слушали, втягивая в себя этот голос, дыша им, повинуюсь его деспотическим ноткам, казалось, приказывавшим, не произнося этого: «Ближе! Еще ближе! Вперед!».
Как и все прочие, я чувствовал себя порабощенным, затянутым в сети этого монотонного и протяжного пения и, сам того не желая, завороженный и оцепенелый, прорывался в эту человеческую кучу, чтобы любой ценой приблизиться к источнику сладострастных звуков… Они доносились со дна бездны, в которую провалились все влюбленные.
Очарование действовало ровно до вмешательства толстощекого импресарио. Конец пению положил отвратительный реприманд, облаченный в форму недоступной для понимания идиомы…
Теперь, сокрушенные тишиной еще более тихой, чем любая другая, мы смотрели друг на друга глазами людей, только что вышедших из некоего восхитительного и постыдного безумия. Каждый продолжил свой прерванный путь, но уже с пустой головой и истерзанными нервами, преисполненный удивления и смущения. Те, кому удалось протиснуться к двери комнаты, удалялись с зардевшимися лицами. Некоторые плакали. Жизнь вернулась в обычное русло. От производимого ею шума все скрежетали зубами.
* * *
Этот скандальный инцидент имел для моего друга Генсбура самые благоприятные последствия. Г-жа Борелли снова, как и накануне, исполнила арию птички в присутствии лучших представителей местного бомонда, скопления которых заполонили галереи и густой массой забили проходы; и музыка Вагнера на ее устах не стала колдовством столь властным, чтобы загнать за кулисы легион ее поклонников.
Мне нашлось местечко в партере.
Подняв глаза, я заметил неподалеку от себя, в одной из лож, пожилого господина, чья длинная седая борода заставила меня вздрогнуть. Бинокль явил мне образ, который обычно я вижу в зеркалах, с той лишь разницей, что из нас двоих именно я был отражением, бесцветной и дряблой репликой этого величественного старика; именно я был копией, тогда как он являлся оригиналом. С загорелым лицом морского волка, римским носом, двумя бирюзового цвета огоньками под кустистыми бровями, лбом, перечеркнутым красноватой полосой, какие остаются от ношения жестких шлемов, он казался почтенным адмиралом какой-нибудь давно ушедшей в небытие эскадры, старым прославленным кондотьером, дожем Венеции, этой властительницы моря — бессмертным или воскресшим. Широкая грудь его была плотно обтянута фраком. Множество дам украдкой поглядывали на этого величественного патриарха-воителя. Перешептываясь между собой, зрители приписывали ему самые различные королевские имена.
Сомнений не оставалось: это и был враг синьора Борелли — быть может, даже его предок и предок певицы; так как, следовало признать, всем трем лицам были присущи одни и те же, уже отмечавшиеся мною фамильные черты.
Когда птичка запела, лицо старика приобрело выражение трагического благородства; морщинистую правую щеку исказила судорога, словно он что-то оплакивал…
Возгласы «браво!» и крики одобрения. Вызовы на бис.
Всеобщая суматоха.
Я решил взглянуть на старика еще раз. Он исчез.
Должен ли я был предупредить об этом заинтересованное лицо?
Страница 6 из 8
