Посвящается Луи Коше.
Добавить в моё избранное
26 мин, 14 сек 6592
Я колебался до конца последнего акта, выбирая между преследователем моей протеже и стариком, и в итоге понял, что мои симпатии — на стороне последнего. Противник Борелли мог быть только другом угнетенной и моим союзником; стало быть, именно ее, а не итальянца мне и следовало проинформировать, и как можно скорее.
В надежде на то, что толстощекий импресарио снова занимается на пляже теми темными делишками, которые я помешал ему провернуть прошлой ночью и которые, судя по всему, не позволяют ему покинуть побережье, я отправился на «Виллу Чаек».
Задремавший консьерж пролепетал, что ни господин, ни госпожа Борелли еще не возвращались из театра; что он в этом ручается; что, вообще-то, они никогда не приходят раньше трех-четырех часов утра; что он мне уже говорил об этом только что; и что он не понимает, зачем мне понадобилось будить его дважды за ночь, чтобы спросить об одном и том же.
Мое сердце колотилось как бешеное. На душе было неспокойно.
Пасмурная ночь была не такой благоприятной для наблюдения, как предыдущая, и луне еще только предстояло появиться. Море, античное море, латинское море, убаюкивая свою вечную бессонницу, рассказывало во мраке свои языческие легенды и поэму своей мифологии. То здесь, то там белела пена. Тучи чуть разошлись, и при свете неба я увидел резвящегося в море дельфина, лишь на какие-то мгновения возникающего над водой в перламутровых переливах.
Но вот поднялся громогласный призыв рога… рога, играющего фанфару Зигфрида.
Я остановился.
Чуть ниже моего поста, будто на неком пьедестале, стояла статуя: Борелли, трубящий в рог столь маленький, что его даже не было видно… Борелли, один-одинешенек… Борелли, достойный резца ваятеля.
«А! — подумал я вдруг. — Боже! Какой же я глупец! Теперь все понятно. Он не похож ни на какого реального человека! Он похож на Тритонов<sup>7</sup>, с его-то толстыми щеками! На Тритонов, столь любимых художниками и скульпторами! На тех двух декоративных Тритонов, которых я видел когда-то на водонапорной башне марсельского дворца Лоншан! Забавно, право же! Вот почему мне казалось, что я мог встречать его разве что в стране сновидений!».
Протрубив фанфару, Борелли кого-то позвал. Но он по-прежнему был один. Я видел его со спины. Он стоял в своем широком плаще между морем и мною, на скале. Его призывы повторялись вновь и вновь, торопливые и настойчивые; казалось, он бранит само море. Но он действительно кого-то звал. Но кого. Кругом — лишь тьма. И ни единой живой души.
Он нагнулся, сбежал со скалы. Исчез из виду… Ха! Да нет же. Возник на берегу, у самой воды.
И рог зазвучал вновь, однако это был уже не лейтмотив Зигфрида, но протяжные завывания, напоминавшие то, что в псовой охоте зовется форсированными вызовами. Затем снова послышалась резкая тирада, которую он прокричал в полном одиночестве и которая была обращена к темному Средиземному морю, к той водной пустыне, в которой резвился один лишь дельфин. Потом опять зазвучал рог — кричащий, настоятельный, ревущий…
И ничего более.
Лишь луна, затянутая облаками.
И Борелли, волочащий что-то к берегу моря. Что-то сопротивляющееся. Словно рыбак, вытягивающий свою сеть, — по крайней мере, судя по его движениям (различить что-либо конкретное не представлялось возможным). Ах! Эта штуковина выскользнула у него из рук или же оборвалась; упав на спину, он грязно выругался. Я уловил иностранные слова, проклятия…
Он бесновался на одном и том же месте. Внезапно я увидел, что он абсолютно голый. В ту же секунду он бросился в воду и поплыл с быстротой тюленя, мощно работая плечами и поясницей, точно так же, как пробивался в толпе…
Я уже дрожал от любопытства, сравнимого разве что со страстью. Самое невероятное, однако же, было еще впереди.
В то время как великан уплывал все дальше и дальше в море и растворялся в ночной мгле — примерно там же, где плавал дельфин, которого больше не было видно, — я вдруг услышал некое подобие ржания, доносившегося все оттуда же, из открытого моря… За первым ржанием последовали, смешиваясь воедино, другие; теперь это было громкое ржание, крайне странное и с необычным звучанием; хоровое пение жеребцов, имитирующих крики морских котиков; пение лошадей-моржей, амбигуантных крикунов тьмы и моря…
В этот момент до меня снова донесся призыв Борелли, перекрывающий шум прибоя.
Ему ответил бесконечно далекий голос…
Я едва успел растянуться на земле и заткнуть уши: я почувствовал, что иду вперед, к краю скалы. Еще бы один шаг — и я был бы мертв, так как этим, доносившимся издалека голосом был необычайный голос г-жи Борелли, но уже необузданный и торжествующий; голос, который испускал свою весеннюю песнь, словно гимн освобождения!
Я медленно разжал кулаки, будто тисками сжимавшие уши. Так я удостоверился в том, что человеческий голос и ржание смолкли.
В надежде на то, что толстощекий импресарио снова занимается на пляже теми темными делишками, которые я помешал ему провернуть прошлой ночью и которые, судя по всему, не позволяют ему покинуть побережье, я отправился на «Виллу Чаек».
Задремавший консьерж пролепетал, что ни господин, ни госпожа Борелли еще не возвращались из театра; что он в этом ручается; что, вообще-то, они никогда не приходят раньше трех-четырех часов утра; что он мне уже говорил об этом только что; и что он не понимает, зачем мне понадобилось будить его дважды за ночь, чтобы спросить об одном и том же.
Мое сердце колотилось как бешеное. На душе было неспокойно.
Пасмурная ночь была не такой благоприятной для наблюдения, как предыдущая, и луне еще только предстояло появиться. Море, античное море, латинское море, убаюкивая свою вечную бессонницу, рассказывало во мраке свои языческие легенды и поэму своей мифологии. То здесь, то там белела пена. Тучи чуть разошлись, и при свете неба я увидел резвящегося в море дельфина, лишь на какие-то мгновения возникающего над водой в перламутровых переливах.
Но вот поднялся громогласный призыв рога… рога, играющего фанфару Зигфрида.
Я остановился.
Чуть ниже моего поста, будто на неком пьедестале, стояла статуя: Борелли, трубящий в рог столь маленький, что его даже не было видно… Борелли, один-одинешенек… Борелли, достойный резца ваятеля.
«А! — подумал я вдруг. — Боже! Какой же я глупец! Теперь все понятно. Он не похож ни на какого реального человека! Он похож на Тритонов<sup>7</sup>, с его-то толстыми щеками! На Тритонов, столь любимых художниками и скульпторами! На тех двух декоративных Тритонов, которых я видел когда-то на водонапорной башне марсельского дворца Лоншан! Забавно, право же! Вот почему мне казалось, что я мог встречать его разве что в стране сновидений!».
Протрубив фанфару, Борелли кого-то позвал. Но он по-прежнему был один. Я видел его со спины. Он стоял в своем широком плаще между морем и мною, на скале. Его призывы повторялись вновь и вновь, торопливые и настойчивые; казалось, он бранит само море. Но он действительно кого-то звал. Но кого. Кругом — лишь тьма. И ни единой живой души.
Он нагнулся, сбежал со скалы. Исчез из виду… Ха! Да нет же. Возник на берегу, у самой воды.
И рог зазвучал вновь, однако это был уже не лейтмотив Зигфрида, но протяжные завывания, напоминавшие то, что в псовой охоте зовется форсированными вызовами. Затем снова послышалась резкая тирада, которую он прокричал в полном одиночестве и которая была обращена к темному Средиземному морю, к той водной пустыне, в которой резвился один лишь дельфин. Потом опять зазвучал рог — кричащий, настоятельный, ревущий…
И ничего более.
Лишь луна, затянутая облаками.
И Борелли, волочащий что-то к берегу моря. Что-то сопротивляющееся. Словно рыбак, вытягивающий свою сеть, — по крайней мере, судя по его движениям (различить что-либо конкретное не представлялось возможным). Ах! Эта штуковина выскользнула у него из рук или же оборвалась; упав на спину, он грязно выругался. Я уловил иностранные слова, проклятия…
Он бесновался на одном и том же месте. Внезапно я увидел, что он абсолютно голый. В ту же секунду он бросился в воду и поплыл с быстротой тюленя, мощно работая плечами и поясницей, точно так же, как пробивался в толпе…
Я уже дрожал от любопытства, сравнимого разве что со страстью. Самое невероятное, однако же, было еще впереди.
В то время как великан уплывал все дальше и дальше в море и растворялся в ночной мгле — примерно там же, где плавал дельфин, которого больше не было видно, — я вдруг услышал некое подобие ржания, доносившегося все оттуда же, из открытого моря… За первым ржанием последовали, смешиваясь воедино, другие; теперь это было громкое ржание, крайне странное и с необычным звучанием; хоровое пение жеребцов, имитирующих крики морских котиков; пение лошадей-моржей, амбигуантных крикунов тьмы и моря…
В этот момент до меня снова донесся призыв Борелли, перекрывающий шум прибоя.
Ему ответил бесконечно далекий голос…
Я едва успел растянуться на земле и заткнуть уши: я почувствовал, что иду вперед, к краю скалы. Еще бы один шаг — и я был бы мертв, так как этим, доносившимся издалека голосом был необычайный голос г-жи Борелли, но уже необузданный и торжествующий; голос, который испускал свою весеннюю песнь, словно гимн освобождения!
Я медленно разжал кулаки, будто тисками сжимавшие уши. Так я удостоверился в том, что человеческий голос и ржание смолкли.
Страница 7 из 8
