Экспедиция академика Клина устраивалась на привале: разбивались палатки, зажигались костры. Измеренная человеческим шагом лежала позади в золотистых сумерках пустыня, а перед глазами уходили вдаль отроги гор Куень-Люня. Пущенные на отдых верблюды пережевывали сочную траву, и переливчатый шум шел от обильно наполнявшихся желудков.
Добавить в моё избранное
15 мин, 9 сек 4144
Когда на утро всходило солнце и с лесных полян потянуло медвяно-приторным дыханием орхидейных и ирисов, изголодавшиеся за ночь и перемучившиеся исследователи пришли в себя. Как и накануне, они не чувствовали голода. Сон бросил их у потухшего костра, неподвижных и успокоенных.
— Что с нами происходит? — спрашивал Кодин товарища…
— Я и сам не могу понять, в чем тут загвоздка. Мучительно жуткий аромат, вызывающий голод… Отсутствие животной жизни… Молчание дня и суета ночи. Наконец, сами мы с вами, Юрий Александрович, потерявшие власть над собой. Теряюсь в догадках… Неужели сбежавший Тао-Ли прав? Какая-то дьявольская могучая сила подчинила нашу волю, лишь только мы вступили в этот чертовский угол. Но еще сильнее тянет найти ключ к этой таинственной истории…
— Да! — подтвердил Кодин. — Распроклятый запах разжигает голод, делает меня зверем… Я чувствую, как теряю сознание, становлюсь низшим существом, над которым безраздельно царит власть желудка, сатанею, готовым перегрызть горло даже человеку… Страшно! Какой я ничтожный!
— Но, ведь, Юрий Александрович, — перебил Пришвин, — мы с вами естественники, не верующие даже в виталистические теории… Мы же знаем, что ничего волшебного нет. Время чародеев исчезло. Объяснение найдем, должны найти!
— Мы ищем и не находим, Федор Васильевич, когда у нас сознание ясно. — В задрожавшем голосе остеолога послышались нотки отчаяния. — Самое непонятное во всем нашем приключении то, что я теряю по вечерам свой облик человека. Бесцельно уничтожаю запасы, грызу деревья. Если «это» повторится и сегодня вечером, Федор Васильевич, застрелите меня. Убейте — или… бегите, спрячьтесь от меня. Я за себя не ручаюсь…
Голос звучал глухо, с большим надрывом. Чувствовалось, что он говорит то, чего страшится.
— Заметьте, — указал Пришвин, пропуская мимо ушей последние слова товарища, — луг начинает меняться. Нам стали попадаться кислые травы. Вот — нагнувшись, он сорвал красноватую траву с ланцетообразными листьями — это «щучка». Вид похож на наши, но крупнее и оттенок ярче. А где же наши коллекции?
Только тут оба заметили, что ящики забыты у костра. Досадная рассеянность! Возвращаться не было никакого смысла и пришлось с болью вычеркнуть из памяти дорогую потерю.
— Судя по тому, что флора сменилась и рельеф другой, видимо, мы попадаем в какую-то гать, заболоченную низину! — продолжал свои наблюдения Пришвин.
Действительно, спустя час ходьбы, натуралисты вышли на открытый участок леса.
— Совершенно непонятное зрелище! Что там впереди? Юрий Александрович, Юрий Александрович!
Пришвин почти бежал и вдруг, как вкопанный, остановился в недоумении. На вязкой, черноватой почве, утоптанной звериной ногой, низко раскинувшись по земле широчайшими листьями, росли группами невидимые доселе странные растения. Они выпячивались из почвы пятилистной расцветкой. Лист доходил шириною до двух с половиной метров, а длиной, по крайней мере, в шесть-семь метров. Вся поверхность была усеяна мощными ресничками, на концах которых поблескивала слизистая жидкость. Среди них возвышались острые известковые шипы, отточенные стилеты не менее четверти метра в длину. На длинном могучем стебле возвышался из центра цветок. Он походил на исполинский сапожок, белый, с причудливой завитой шпорой позади. И у каждого из растений-великанов цветок был один. Крепко зажатый зелеными чашелистиками, он имел вид цветка, распускавшегося только с наступлением вечера.
Момент оцепенения прошел. Все, что могло вырваться из пересохшего горла Пришвина, — это глухое, идущее изнутри «А-а!» Кодин, вцепившись в его руку, все еще стоял, подавленный видом чудовищных растений и какой-то связанной зловещей тайной.
— Что это? — наконец, глухо выдавил он.
Любознательность взяла верх над страхом. Отважный естествоиспытатель, желающий знать то, что видит перед собой, победил в них суеверного, запуганного человека. Инстинктивно взяв друг друга крепко за руки, оба натуралиста стали подвигаться к непонятно диковинным формам. Подошли ближе. То, что издали казалось белевшими около растений предметами, выявилось костями различных животных.
Боясь подойти вплотную, Кодин со стороны осматривал, прикидывал, уяснял. Как ни был он потрясен развернувшейся перед ним картиной, он поступал, как исследователь… Что-то знакомое замелькало отдаленно в этих уродливо расплывшихся, ожиревших формах.
— Форма этих ресничек на листьях, — говорил он про себя, — слегка напоминает знакомых обитателей болот севера — жирянку и росянку. Эти же чудовища напоминают не огромных насекомоядных, а скорее животноядных. Не сородичи ли это мегалозавров, плезиозавров и птеродактилий, остатки страшилищ, наполнявших когда-то нашу планету? Но… — оборвал и смущенно посмотрел на Пришвина.
— Федор Васильевич! Я опять начинаю втягивать этот запах, мучивший нас столько дней. Он где-то близко, этот источник, испускающий чудовищный яд.
— Что с нами происходит? — спрашивал Кодин товарища…
— Я и сам не могу понять, в чем тут загвоздка. Мучительно жуткий аромат, вызывающий голод… Отсутствие животной жизни… Молчание дня и суета ночи. Наконец, сами мы с вами, Юрий Александрович, потерявшие власть над собой. Теряюсь в догадках… Неужели сбежавший Тао-Ли прав? Какая-то дьявольская могучая сила подчинила нашу волю, лишь только мы вступили в этот чертовский угол. Но еще сильнее тянет найти ключ к этой таинственной истории…
— Да! — подтвердил Кодин. — Распроклятый запах разжигает голод, делает меня зверем… Я чувствую, как теряю сознание, становлюсь низшим существом, над которым безраздельно царит власть желудка, сатанею, готовым перегрызть горло даже человеку… Страшно! Какой я ничтожный!
— Но, ведь, Юрий Александрович, — перебил Пришвин, — мы с вами естественники, не верующие даже в виталистические теории… Мы же знаем, что ничего волшебного нет. Время чародеев исчезло. Объяснение найдем, должны найти!
— Мы ищем и не находим, Федор Васильевич, когда у нас сознание ясно. — В задрожавшем голосе остеолога послышались нотки отчаяния. — Самое непонятное во всем нашем приключении то, что я теряю по вечерам свой облик человека. Бесцельно уничтожаю запасы, грызу деревья. Если «это» повторится и сегодня вечером, Федор Васильевич, застрелите меня. Убейте — или… бегите, спрячьтесь от меня. Я за себя не ручаюсь…
Голос звучал глухо, с большим надрывом. Чувствовалось, что он говорит то, чего страшится.
— Заметьте, — указал Пришвин, пропуская мимо ушей последние слова товарища, — луг начинает меняться. Нам стали попадаться кислые травы. Вот — нагнувшись, он сорвал красноватую траву с ланцетообразными листьями — это «щучка». Вид похож на наши, но крупнее и оттенок ярче. А где же наши коллекции?
Только тут оба заметили, что ящики забыты у костра. Досадная рассеянность! Возвращаться не было никакого смысла и пришлось с болью вычеркнуть из памяти дорогую потерю.
— Судя по тому, что флора сменилась и рельеф другой, видимо, мы попадаем в какую-то гать, заболоченную низину! — продолжал свои наблюдения Пришвин.
Действительно, спустя час ходьбы, натуралисты вышли на открытый участок леса.
— Совершенно непонятное зрелище! Что там впереди? Юрий Александрович, Юрий Александрович!
Пришвин почти бежал и вдруг, как вкопанный, остановился в недоумении. На вязкой, черноватой почве, утоптанной звериной ногой, низко раскинувшись по земле широчайшими листьями, росли группами невидимые доселе странные растения. Они выпячивались из почвы пятилистной расцветкой. Лист доходил шириною до двух с половиной метров, а длиной, по крайней мере, в шесть-семь метров. Вся поверхность была усеяна мощными ресничками, на концах которых поблескивала слизистая жидкость. Среди них возвышались острые известковые шипы, отточенные стилеты не менее четверти метра в длину. На длинном могучем стебле возвышался из центра цветок. Он походил на исполинский сапожок, белый, с причудливой завитой шпорой позади. И у каждого из растений-великанов цветок был один. Крепко зажатый зелеными чашелистиками, он имел вид цветка, распускавшегося только с наступлением вечера.
Момент оцепенения прошел. Все, что могло вырваться из пересохшего горла Пришвина, — это глухое, идущее изнутри «А-а!» Кодин, вцепившись в его руку, все еще стоял, подавленный видом чудовищных растений и какой-то связанной зловещей тайной.
— Что это? — наконец, глухо выдавил он.
Любознательность взяла верх над страхом. Отважный естествоиспытатель, желающий знать то, что видит перед собой, победил в них суеверного, запуганного человека. Инстинктивно взяв друг друга крепко за руки, оба натуралиста стали подвигаться к непонятно диковинным формам. Подошли ближе. То, что издали казалось белевшими около растений предметами, выявилось костями различных животных.
Боясь подойти вплотную, Кодин со стороны осматривал, прикидывал, уяснял. Как ни был он потрясен развернувшейся перед ним картиной, он поступал, как исследователь… Что-то знакомое замелькало отдаленно в этих уродливо расплывшихся, ожиревших формах.
— Форма этих ресничек на листьях, — говорил он про себя, — слегка напоминает знакомых обитателей болот севера — жирянку и росянку. Эти же чудовища напоминают не огромных насекомоядных, а скорее животноядных. Не сородичи ли это мегалозавров, плезиозавров и птеродактилий, остатки страшилищ, наполнявших когда-то нашу планету? Но… — оборвал и смущенно посмотрел на Пришвина.
— Федор Васильевич! Я опять начинаю втягивать этот запах, мучивший нас столько дней. Он где-то близко, этот источник, испускающий чудовищный яд.
Страница 3 из 5
