Экспедиция академика Клина устраивалась на привале: разбивались палатки, зажигались костры. Измеренная человеческим шагом лежала позади в золотистых сумерках пустыня, а перед глазами уходили вдаль отроги гор Куень-Люня. Пущенные на отдых верблюды пережевывали сочную траву, и переливчатый шум шел от обильно наполнявшихся желудков.
Добавить в моё избранное
15 мин, 9 сек 4145
Прочь отсюда! Уйдемте! У меня начинает кружиться голова…
— Нет! — твердо заявил Пришвин. — Мы не уйдем. Разгадка здесь. Я недаром замечал дорогу. Перед всей экспедицией мы продемонстрируем этих ископаемых.
— Так-то так, — согласился Кодин, — но я за себя не ручаюсь…
— Нет, нет! Только не бежать! — с жаром говорил Пришвин. — Мы должны, мы обязаны перед всем миром науки пробыть здесь и разгадать, наконец, жизнь этих чудовищных растений.
— Хорошо, Федор Васильевич! В поисках правды нужен подвиг… Я согласен… Но если окажусь слабее, чем требует долг ученого, не осудите. Насилие над собою я заранее разрешаю. Хоть свяжите, хоть придавите.
День начал сменяться вечером. Над поляной неотвязно повис роковой дурман. Опять тоскливо заныло нутро, требуя пищи. Нарастающая потребность жевать, грызть, кусать, рвать, впиваться зубами вступала в свои права.
— Юрий Александрович! Следите за собой и цветком. Улавливайте связь. Вот он раскрывается. Полилась отрава, преломляющаяся нас ощущением голода. Он расцвел, манит, зовет, тянет. Кричит своим ароматом на сотни километров. Поджидает жертву. И она бежит через долины, поля, горы на этот призыв. Стремится заглушить крик брюха и падает в объятия листа-вампира. Тайна ночи разгадана. Смотрите на них — всех призывающих, всех пожирающих. Ненасытное чрево без головы, брюхо без рук и ног. Проклятые утробы вечно без конца. Тише, — Пришвин остановился и стал прислушиваться…
— Мне кажется, я улавливаю отдаленный шум и треск ломающихся веток… Скорей на край поляны, ближе к деревьям. Оттуда, как на ладони…
На поляну выбежал молодой марал с судорожно передвигавшимися ребрами от быстрого хода. Из раскрытого рта сгустками свисала пена. Раздувшиеся ноздри слегка прозрачные, с налитыми жилками, жадно втягивают запах. Животное безвольно двигалось к роковому растению. Усталые ноги дрожали; струйки пота и грязи текли по сухожилиям. Придвинувшись к листьям розетки, марал напряг остатки сил. Неуклюжим прыжком он пытался схватить цветок. Но достаточно было одного неосторожного прикосновения к ресничкам, как все они ожили, зашевелились, змеями подползая к жертве. Облепили, присосались, обволокли, лишив возможности самостоятельных движений. Словно по безмолвной команде управляющего центра, реснички начали сокращаться в своем росте. Непреоборимая сила начала валить животное на замирающий лист. Марал пошатнулся и упал. Мгновенно в тело его воткнулись сотни шипов. Кровь из всех ран брызнула, полилась, застилая поверхность листа терпкой красной лавой. А сам он бесшумно начал складываться в продольном направлении. Бьющаяся жертва оказалась захлопнутой в неумолимой западне. Края сходились, стиснутое тело раздиралось на части двигавшимися шипами. Оттуда несся хрип, шум, вздох… Кошмарный лист замер в сложенном положении.
Марал пожирался быстро… Натуралисты дрожали от ужаса. Холод страха покрывал трясущуюся кожу нервной сыпью. А вся поляна оживала и в разных уголках происходили ночные жертвоприношения.
— Я не вытерплю! Я задыхаюсь. — мотался Кодин. Это — лаборатория черта, дьявола. Я сам готов броситься, пусть жрет и меня это брюхо!
Пришвина била лихорадка и озноб. Он сам чувствовал, как кричал от щемящей боли каждый обнажившийся нерв. Вдруг почувствовал, что руки товарища как-то особенно его схватили. В прикосновении передалось безумное желание Кодина. Инстинктом зверя тот ощупывал жертву…
— Опомнитесь, Юрий Александрович! Соберите крохи сознания. Ведь я — человек, и вы так же. Страшного не должно случиться. Слышите, не должно быть.
С этими словами он бросился на Кодина и повалил его наземь, связав лианами по рукам и ногам. Но энтомолог и сам не рассчитал своих сил. Разгоряченный схваткой, он недооценил власти губительного аромата. Только часа два спустя, он стал замечать, что его покидает сознание. Нестерпимо ныл мозг и судороги голода дергали тело. Из прокушенной губы текла кровь. Он жадно сосал соленовато-терпкую струйку, но этой пищи было мало. Желудок уже не требовал, а как полноправный хозяин начал командовать своим рабом. И рассудок не выдержал. Накатилось и заплясало безумие. Со всей поляны хлынула на него кровь. Он чувствовал ее запах, она наполняла рот, лезла в уши, текла по телу.
Это случилось на рассвете. Наклонившись над связанным Кодиным, обжигая его медью горящих глаз, дергаясь, как эпилептик, Пришвин говорил:
— Материя, форма энергии, превращение видов, распад атома… Для локомобиля — вода и пар, для человека — пища и мысль. Я хочу иметь пар без топлива, мысль без крови. И я узнал, где во всем мире таятся корни. Здесь! — Он указал на поляну. — Вот стоят они, всепоглощающие желудки без ног. Здесь живопырня дьявола, здесь центр. Они сосут кровь, пожирают чужую жизнь. Пришел я и разрежу желудок мира. Мир будет жить. Я людей освобождаю от живота. Пришвин размахивал ножом, подмигивая кому-то, не то небу, не то земле.
— Нет! — твердо заявил Пришвин. — Мы не уйдем. Разгадка здесь. Я недаром замечал дорогу. Перед всей экспедицией мы продемонстрируем этих ископаемых.
— Так-то так, — согласился Кодин, — но я за себя не ручаюсь…
— Нет, нет! Только не бежать! — с жаром говорил Пришвин. — Мы должны, мы обязаны перед всем миром науки пробыть здесь и разгадать, наконец, жизнь этих чудовищных растений.
— Хорошо, Федор Васильевич! В поисках правды нужен подвиг… Я согласен… Но если окажусь слабее, чем требует долг ученого, не осудите. Насилие над собою я заранее разрешаю. Хоть свяжите, хоть придавите.
День начал сменяться вечером. Над поляной неотвязно повис роковой дурман. Опять тоскливо заныло нутро, требуя пищи. Нарастающая потребность жевать, грызть, кусать, рвать, впиваться зубами вступала в свои права.
— Юрий Александрович! Следите за собой и цветком. Улавливайте связь. Вот он раскрывается. Полилась отрава, преломляющаяся нас ощущением голода. Он расцвел, манит, зовет, тянет. Кричит своим ароматом на сотни километров. Поджидает жертву. И она бежит через долины, поля, горы на этот призыв. Стремится заглушить крик брюха и падает в объятия листа-вампира. Тайна ночи разгадана. Смотрите на них — всех призывающих, всех пожирающих. Ненасытное чрево без головы, брюхо без рук и ног. Проклятые утробы вечно без конца. Тише, — Пришвин остановился и стал прислушиваться…
— Мне кажется, я улавливаю отдаленный шум и треск ломающихся веток… Скорей на край поляны, ближе к деревьям. Оттуда, как на ладони…
На поляну выбежал молодой марал с судорожно передвигавшимися ребрами от быстрого хода. Из раскрытого рта сгустками свисала пена. Раздувшиеся ноздри слегка прозрачные, с налитыми жилками, жадно втягивают запах. Животное безвольно двигалось к роковому растению. Усталые ноги дрожали; струйки пота и грязи текли по сухожилиям. Придвинувшись к листьям розетки, марал напряг остатки сил. Неуклюжим прыжком он пытался схватить цветок. Но достаточно было одного неосторожного прикосновения к ресничкам, как все они ожили, зашевелились, змеями подползая к жертве. Облепили, присосались, обволокли, лишив возможности самостоятельных движений. Словно по безмолвной команде управляющего центра, реснички начали сокращаться в своем росте. Непреоборимая сила начала валить животное на замирающий лист. Марал пошатнулся и упал. Мгновенно в тело его воткнулись сотни шипов. Кровь из всех ран брызнула, полилась, застилая поверхность листа терпкой красной лавой. А сам он бесшумно начал складываться в продольном направлении. Бьющаяся жертва оказалась захлопнутой в неумолимой западне. Края сходились, стиснутое тело раздиралось на части двигавшимися шипами. Оттуда несся хрип, шум, вздох… Кошмарный лист замер в сложенном положении.
Марал пожирался быстро… Натуралисты дрожали от ужаса. Холод страха покрывал трясущуюся кожу нервной сыпью. А вся поляна оживала и в разных уголках происходили ночные жертвоприношения.
— Я не вытерплю! Я задыхаюсь. — мотался Кодин. Это — лаборатория черта, дьявола. Я сам готов броситься, пусть жрет и меня это брюхо!
Пришвина била лихорадка и озноб. Он сам чувствовал, как кричал от щемящей боли каждый обнажившийся нерв. Вдруг почувствовал, что руки товарища как-то особенно его схватили. В прикосновении передалось безумное желание Кодина. Инстинктом зверя тот ощупывал жертву…
— Опомнитесь, Юрий Александрович! Соберите крохи сознания. Ведь я — человек, и вы так же. Страшного не должно случиться. Слышите, не должно быть.
С этими словами он бросился на Кодина и повалил его наземь, связав лианами по рукам и ногам. Но энтомолог и сам не рассчитал своих сил. Разгоряченный схваткой, он недооценил власти губительного аромата. Только часа два спустя, он стал замечать, что его покидает сознание. Нестерпимо ныл мозг и судороги голода дергали тело. Из прокушенной губы текла кровь. Он жадно сосал соленовато-терпкую струйку, но этой пищи было мало. Желудок уже не требовал, а как полноправный хозяин начал командовать своим рабом. И рассудок не выдержал. Накатилось и заплясало безумие. Со всей поляны хлынула на него кровь. Он чувствовал ее запах, она наполняла рот, лезла в уши, текла по телу.
Это случилось на рассвете. Наклонившись над связанным Кодиным, обжигая его медью горящих глаз, дергаясь, как эпилептик, Пришвин говорил:
— Материя, форма энергии, превращение видов, распад атома… Для локомобиля — вода и пар, для человека — пища и мысль. Я хочу иметь пар без топлива, мысль без крови. И я узнал, где во всем мире таятся корни. Здесь! — Он указал на поляну. — Вот стоят они, всепоглощающие желудки без ног. Здесь живопырня дьявола, здесь центр. Они сосут кровь, пожирают чужую жизнь. Пришел я и разрежу желудок мира. Мир будет жить. Я людей освобождаю от живота. Пришвин размахивал ножом, подмигивая кому-то, не то небу, не то земле.
Страница 4 из 5
