Ни один живой организм не может долго существовать в условиях абсолютной реальности и не сойти с ума; говорят, сны снятся даже кузнечикам и жаворонкам. Хилл-хаус, недремлющий, безумный, стоял на отшибе среди холмов, заключая в себе тьму; он стоял здесь восемьдесят лет и вполне мог простоять еще столько же. Его кирпичи плотно прилегали один к другому, доски не скрипели, двери не хлопали; на лестницах и в галереях лежала незыблемая тишь, и то, что обитало внутри, обитало там в одиночестве.
Добавить в моё избранное
244 мин, 8 сек 5834
— Оно не причинило нам вреда, — напомнила Теодора доктору, силясь перекричать грохот. — Так что им тоже ничего не грозит.
— Лишь бы она не решила что-нибудь в связи с этим предпринять, — мрачно ответил доктор. Он по-прежнему стоял у двери, но уже не делал попыток ее открыть — да это и казалось невозможным под натиском грохота снаружи.
— Я положительно чувствую себя ветераном, — сказала Теодора Элинор. — Давай ближе ко мне, Нелл, согрейся.
Она под одеялом притянула Нелл к себе, и обеих окутал мучительный, парализующий холод. Затем внезапно грохот оборвался и наступила памятная им крадущаяся тишина. Они переглянулись, не дыша. Доктор обеими руками держал дверную ручку. Люк — хотя лицо его было бледно, а голос дрожал — спросил весело:
— Кому бренди? Моя страсть к спиритус вини…
— Нет. — Теодора захихикала как сумасшедшая. — Только не этот каламбур!
— Прости. Ты не поверишь, — начал Люк, и горлышко графина зазвенело о край стакана, который он собирался наполнить, — но для меня это уже не каламбур. Вот как жизнь в доме с привидениями искажает чувство юмора.
Крепко держа стакан обеими руками, Люк подошел к кровати, на которой съежились девушки, и Теодора, высунув руку из-под одеяла, взяла у него бренди.
— Вот, — сказала она, поднося стакан к губам Элинор. — Пей.
Элинор пила, не чувствуя согревающего тепла, и думала: мы в центре циклона. Уже скоро. Люк бережно понес бренди доктору, и Элинор, видя глазами, но не регистрируя мозгом, смотрела, как стакан выпал из пальцев Люка, когда дверь бесшумно заходила ходуном. Люк оттащил доктора назад. Дверь дрожала под неслышными ударами; казалось, сейчас она сорвется с петель и рухнет на пол, оставив их без защиты. Доктор с Люком пятились, бессильные этому помешать.
— Оно не войдет, — снова и снова твердила Теодора, не сводя глаз с двери, — не войдет, не пускайте его, оно не войдет…
Дверь перестала дрожать, теперь поворачивалась ручка, словно кто-то ее оглаживает, пробует по-свойски, ласково, а когда и это не помогло, начались охлопывания и ощупывания дверной рамы, словно вкрадчивая просьба; впусти, впусти.
— Оно знает, что мы здесь, — шепнула Элинор, и Люк, обернувшись через плечо, яростно прижал палец к губам.
Как холодно, по-детски думала Элинор, я теперь уже никогда не засну из-за этого шума, раздающегося в моей голове; как другие могут его слышать, если он исходит из моей головы? Я дюйм за дюймом растворяюсь в доме, сыплюсь потихоньку, потому что меня расшатывает шум изнутри, а они-то чего боятся?
Элинор слышала отстраненно, что стук начался по новой, всезаполняющий металлический грохот прокатывался через нее волнами; она прижала ледяные руки к лицу, проверяя, на месте ли оно, и подумала: все, больше не могу, мне невозможно холодно.
— Возле детской, — отчетливо донесся сквозь гул севший голос Люка. — Возле детской. Нет.
Он схватил за локоть шагнувшего к двери доктора.
— Чистейшая любовь, — истерически выговорила Теодора и снова захихикала.
— Если они не откроют двери… — сказал Люк доктору. Тот стоял, припав ухом к двери, а Люк крепко держал его за локоть.
А сейчас мы услышим новый звук, подумала Элинор, прислушиваясь к тому, что происходит у нее в голове, — он меняется. Удары стихли, словно не добившись своего, и что-то быстро прошуршало по коридору туда-обратно, словно там с невероятным терпением прохаживался какой-то зверь, чутко ловя шорохи за дверями, затем вновь раздалось памятное Элинор бормотание; это я бубню? — успела удивиться она, и тут же из-за двери донесся тоненький издевательский смех.
— Фи-фа-фо-фам, — вполголоса произнесла Теодора, и смех стал громче, перешел в ор; это у меня в голове, подумала Элинор, прижимая руки к лицу, это у меня в голове и сейчас вырвется, вырвется, вырвется…
Весь дом задрожал в ознобе, шторы хлопали по окнам, мебель качалась, шум в вестибюле стал таким громким, что бил в стены, в коридоре со звоном бьющегося стекла падали картины и, кажется, вылетали окна. Люк с доктором налегли на дверь, словно удерживая ее, а пол ходил у них под ногами. Мы плывем, мы плывем, думала Элинор, и до нее издалека донеслись слова Теодоры: «Дом рушится». В них не было уже ни волнения, ни страха. Вцепившись в кровать, измочаленная, выжатая, Элинор уронила голову, зажмурилась, закусила от холода губу и почувствовала тошнотворную пустоту под ложечкой, когда комната ухнула вниз, потом выровнялась и медленно начала поворачиваться. «Боже милостивый» — выговорила Теодора в миле от нее, а Люк поймал доктора и поставил его прямо.
— Вы там как? — крикнул Люк. Он уперся спиной в дверь и держал доктора за плечи. — Тео, ты как? — Держусь, — ответила Теодора. — Про Нелл не знаю.
— Не давай ей замерзнуть, — произнес Люк далеко-далеко. — Худшее впереди.
Голос отдалялся.
— Лишь бы она не решила что-нибудь в связи с этим предпринять, — мрачно ответил доктор. Он по-прежнему стоял у двери, но уже не делал попыток ее открыть — да это и казалось невозможным под натиском грохота снаружи.
— Я положительно чувствую себя ветераном, — сказала Теодора Элинор. — Давай ближе ко мне, Нелл, согрейся.
Она под одеялом притянула Нелл к себе, и обеих окутал мучительный, парализующий холод. Затем внезапно грохот оборвался и наступила памятная им крадущаяся тишина. Они переглянулись, не дыша. Доктор обеими руками держал дверную ручку. Люк — хотя лицо его было бледно, а голос дрожал — спросил весело:
— Кому бренди? Моя страсть к спиритус вини…
— Нет. — Теодора захихикала как сумасшедшая. — Только не этот каламбур!
— Прости. Ты не поверишь, — начал Люк, и горлышко графина зазвенело о край стакана, который он собирался наполнить, — но для меня это уже не каламбур. Вот как жизнь в доме с привидениями искажает чувство юмора.
Крепко держа стакан обеими руками, Люк подошел к кровати, на которой съежились девушки, и Теодора, высунув руку из-под одеяла, взяла у него бренди.
— Вот, — сказала она, поднося стакан к губам Элинор. — Пей.
Элинор пила, не чувствуя согревающего тепла, и думала: мы в центре циклона. Уже скоро. Люк бережно понес бренди доктору, и Элинор, видя глазами, но не регистрируя мозгом, смотрела, как стакан выпал из пальцев Люка, когда дверь бесшумно заходила ходуном. Люк оттащил доктора назад. Дверь дрожала под неслышными ударами; казалось, сейчас она сорвется с петель и рухнет на пол, оставив их без защиты. Доктор с Люком пятились, бессильные этому помешать.
— Оно не войдет, — снова и снова твердила Теодора, не сводя глаз с двери, — не войдет, не пускайте его, оно не войдет…
Дверь перестала дрожать, теперь поворачивалась ручка, словно кто-то ее оглаживает, пробует по-свойски, ласково, а когда и это не помогло, начались охлопывания и ощупывания дверной рамы, словно вкрадчивая просьба; впусти, впусти.
— Оно знает, что мы здесь, — шепнула Элинор, и Люк, обернувшись через плечо, яростно прижал палец к губам.
Как холодно, по-детски думала Элинор, я теперь уже никогда не засну из-за этого шума, раздающегося в моей голове; как другие могут его слышать, если он исходит из моей головы? Я дюйм за дюймом растворяюсь в доме, сыплюсь потихоньку, потому что меня расшатывает шум изнутри, а они-то чего боятся?
Элинор слышала отстраненно, что стук начался по новой, всезаполняющий металлический грохот прокатывался через нее волнами; она прижала ледяные руки к лицу, проверяя, на месте ли оно, и подумала: все, больше не могу, мне невозможно холодно.
— Возле детской, — отчетливо донесся сквозь гул севший голос Люка. — Возле детской. Нет.
Он схватил за локоть шагнувшего к двери доктора.
— Чистейшая любовь, — истерически выговорила Теодора и снова захихикала.
— Если они не откроют двери… — сказал Люк доктору. Тот стоял, припав ухом к двери, а Люк крепко держал его за локоть.
А сейчас мы услышим новый звук, подумала Элинор, прислушиваясь к тому, что происходит у нее в голове, — он меняется. Удары стихли, словно не добившись своего, и что-то быстро прошуршало по коридору туда-обратно, словно там с невероятным терпением прохаживался какой-то зверь, чутко ловя шорохи за дверями, затем вновь раздалось памятное Элинор бормотание; это я бубню? — успела удивиться она, и тут же из-за двери донесся тоненький издевательский смех.
— Фи-фа-фо-фам, — вполголоса произнесла Теодора, и смех стал громче, перешел в ор; это у меня в голове, подумала Элинор, прижимая руки к лицу, это у меня в голове и сейчас вырвется, вырвется, вырвется…
Весь дом задрожал в ознобе, шторы хлопали по окнам, мебель качалась, шум в вестибюле стал таким громким, что бил в стены, в коридоре со звоном бьющегося стекла падали картины и, кажется, вылетали окна. Люк с доктором налегли на дверь, словно удерживая ее, а пол ходил у них под ногами. Мы плывем, мы плывем, думала Элинор, и до нее издалека донеслись слова Теодоры: «Дом рушится». В них не было уже ни волнения, ни страха. Вцепившись в кровать, измочаленная, выжатая, Элинор уронила голову, зажмурилась, закусила от холода губу и почувствовала тошнотворную пустоту под ложечкой, когда комната ухнула вниз, потом выровнялась и медленно начала поворачиваться. «Боже милостивый» — выговорила Теодора в миле от нее, а Люк поймал доктора и поставил его прямо.
— Вы там как? — крикнул Люк. Он уперся спиной в дверь и держал доктора за плечи. — Тео, ты как? — Держусь, — ответила Теодора. — Про Нелл не знаю.
— Не давай ей замерзнуть, — произнес Люк далеко-далеко. — Худшее впереди.
Голос отдалялся.
Страница 57 из 70
