Фандом: Ориджиналы. Проклятое колено ныло. И ладно бы бандитская пуля, как подобало бы хорошему криминальному психологу, а то ведь просто упала. Поскользнулась на какой-то тухлой помидорине в переулке, когда удирала от рецидивиста Петраке.
Добавить в моё избранное
115 мин, 16 сек 15023
Я смотрела в ясные глаза гостя и понимала, как плохо мне без него было. Всего день. А Мариан пришёл — и снова знаешь, зачем жить и каждое утро запускать сердце, уставшее биться.
Он сбросил куртку на кресло. Потянулся и отправил вслед за ней футболку.
— Я устал. Давай полежим.
Мариан сжал мою руку — и мы снова очутились в спальне. На кровати. В темноте, окутанной безумным шёпотом октябрьского дождя. Никогда ещё разум и сердце не боролись друг с другом так отчаянно: я понимала, что Мариан опасен, и чем чревато спать с серийным убийцей, но… только с ним я чувствовала себя живой… чувствовала себя женщиной… той, о которой заботятся и любят. Мысли о том, что я слишком стара для него (так же, как и покойная Рита, кстати), как ни странно, не мучили. Наоборот: с появлением Мариана приходило понимание, что вся эта беготня за преступниками и уголовными элементами — ненужная суета, а настоящая жизнь здесь, в его объятьях.
— Тебя не мучают угрызения совести, что ты пустила в постель преступника? — тихо спросил он, между делом расстёгивая пуговицы на моём длинном домашнем платье.
— Нет. Дело закрыто. У тебя алиби. А я отстранена от расследования…
— Вот как?
— Да… Расскажи мне, что тут случилось, пока меня не было. Пока я была в Тулче.
— Не могу, — Мариан распахнул полы платья и освободил от него мои руки.
— Почему? Я же знаю — ты в курсе.
— Не хочу делать тебе больно. И не могу.
— Даже если я захочу?
Он вздохнул.
— Ты всё узнаешь, Кассандра. Рано или поздно. Но не от меня.
— Ну и катись тогда…
— Хватит… — он прижал палец к моим губам и провёл по ним. — У нас не так много времени, как тебе кажется.
Я обхватила его указательный палец губами и мягко сжала. Один взгляд Мариана — и я смелела, шалея от его реакции: вспыхнувших в темноте глаз, хищной усмешки. Обхватила палец до основания и прошлась по нему языком.
В ответ он сунул пальцы в мои трусики и коснулся тёплой плоти. Мы не размыкали взглядов, и это было до безумия возбуждающе: я посасывала его палец, а Мариан проникал в меня другим и смотрел, смотрел, смотрел… пока я не выпустила его палец и со стоном не выгнулась на кровати. А перед глазами вспыхивали новые созвездия и квазары.
Во всём этом крылось какое-то безумие: как красиво избавлялся от джинсов, как вкусно Мариан целовал. Как двигался во мне снова и снова, слушая мои глухие стоны, которые невозможно было сдержать.
И наше уютное молчание. Мы больше не говорили, как самые настоящие сообщники. Казалось кощунством, чтобы слова разрушили таинство этой ночи. Было слишком хорошо, чтобы говорить что-то.
Идиллия кончилась под утро. Приснилось, будто звонит Леви и орёт в трубку:
— Кася! Ты в курсе уже? Ленуца Папандреу скончалась!
— Что с ней? Что такое, Леви?
— То же самое! Рожа вся перекошена, а сама мёртвая!
С утра я загрузила стиральную машинку целой кипой давно не стираного белья и висела на телефоне под шум барабана и умирающих подшипников (надо было давно вызвать мастера, но руки никак не доходили). Леви был «вне зоны действия сети». В больнице, где лежал Игнат, тоже молчали. Весь Чернаводэ с окрестностями, вымоченными ливнем, будто вымер. Я обозлилась и мстительно набрала бюро ремонта, в котором чистосердечно покаялись, что «проклятый дождь опять затопил все провода», и пообещали починить линии. Каким-то чудесным образом интернет не пострадал, и я с большим трудом откопала через поисковик контакты богословского факультета Бухарестского университета. Секретарша отказалась соединять меня через вайбер с преподавателем литургики, отцом Петром. Поэтому как обычно пришлось долго и муторно объяснять ей ситуацию: в городе орудует убийца, который мстит за смерть Николы Прутяну, и если она будет препятствовать служителю закона, то поимеет большие проблемы на свою голову. В итоге секретарша взяла мой телефон и дала обещание перезвонить.
А я позавтракала, развесила чистое бельё и поехала к церкви Успения Богородицы. Той самой, что наблюдала тогда из окна, рядом с операторской Плеймна. Небольшой храм высился между городским парком и большим фруктовым магазином. Внимание резко привлекала здоровенная чёрная туча над куполом колокольной башни — будто кто-то разлил в небесах лужу смолы. Вороны на крестах разглядывали меня с нехорошим вниманием.
Церковь выглядела настолько заброшенной, будто стояла так уже несколько лет. Лет десять, не меньше. Белая краска облезла, штукатурка вся растрескалась. Высокие двустворчатые двери, одна из которых всегда была приветственно открыта, заперты и опечатаны, видимо, ещё Игнатом. Во дворике за оградой сквозь щели между плитами пробивались полуметровые стебли травы. На чёрной двери свечной лавки висел пудовый замок.
И тут я поняла, чего здесь не хватает: юродивого Бесника в линялой лыжной шапочке непонятного цвета и старой душегрейке.
Он сбросил куртку на кресло. Потянулся и отправил вслед за ней футболку.
— Я устал. Давай полежим.
Мариан сжал мою руку — и мы снова очутились в спальне. На кровати. В темноте, окутанной безумным шёпотом октябрьского дождя. Никогда ещё разум и сердце не боролись друг с другом так отчаянно: я понимала, что Мариан опасен, и чем чревато спать с серийным убийцей, но… только с ним я чувствовала себя живой… чувствовала себя женщиной… той, о которой заботятся и любят. Мысли о том, что я слишком стара для него (так же, как и покойная Рита, кстати), как ни странно, не мучили. Наоборот: с появлением Мариана приходило понимание, что вся эта беготня за преступниками и уголовными элементами — ненужная суета, а настоящая жизнь здесь, в его объятьях.
— Тебя не мучают угрызения совести, что ты пустила в постель преступника? — тихо спросил он, между делом расстёгивая пуговицы на моём длинном домашнем платье.
— Нет. Дело закрыто. У тебя алиби. А я отстранена от расследования…
— Вот как?
— Да… Расскажи мне, что тут случилось, пока меня не было. Пока я была в Тулче.
— Не могу, — Мариан распахнул полы платья и освободил от него мои руки.
— Почему? Я же знаю — ты в курсе.
— Не хочу делать тебе больно. И не могу.
— Даже если я захочу?
Он вздохнул.
— Ты всё узнаешь, Кассандра. Рано или поздно. Но не от меня.
— Ну и катись тогда…
— Хватит… — он прижал палец к моим губам и провёл по ним. — У нас не так много времени, как тебе кажется.
Я обхватила его указательный палец губами и мягко сжала. Один взгляд Мариана — и я смелела, шалея от его реакции: вспыхнувших в темноте глаз, хищной усмешки. Обхватила палец до основания и прошлась по нему языком.
В ответ он сунул пальцы в мои трусики и коснулся тёплой плоти. Мы не размыкали взглядов, и это было до безумия возбуждающе: я посасывала его палец, а Мариан проникал в меня другим и смотрел, смотрел, смотрел… пока я не выпустила его палец и со стоном не выгнулась на кровати. А перед глазами вспыхивали новые созвездия и квазары.
Во всём этом крылось какое-то безумие: как красиво избавлялся от джинсов, как вкусно Мариан целовал. Как двигался во мне снова и снова, слушая мои глухие стоны, которые невозможно было сдержать.
И наше уютное молчание. Мы больше не говорили, как самые настоящие сообщники. Казалось кощунством, чтобы слова разрушили таинство этой ночи. Было слишком хорошо, чтобы говорить что-то.
Идиллия кончилась под утро. Приснилось, будто звонит Леви и орёт в трубку:
— Кася! Ты в курсе уже? Ленуца Папандреу скончалась!
— Что с ней? Что такое, Леви?
— То же самое! Рожа вся перекошена, а сама мёртвая!
С утра я загрузила стиральную машинку целой кипой давно не стираного белья и висела на телефоне под шум барабана и умирающих подшипников (надо было давно вызвать мастера, но руки никак не доходили). Леви был «вне зоны действия сети». В больнице, где лежал Игнат, тоже молчали. Весь Чернаводэ с окрестностями, вымоченными ливнем, будто вымер. Я обозлилась и мстительно набрала бюро ремонта, в котором чистосердечно покаялись, что «проклятый дождь опять затопил все провода», и пообещали починить линии. Каким-то чудесным образом интернет не пострадал, и я с большим трудом откопала через поисковик контакты богословского факультета Бухарестского университета. Секретарша отказалась соединять меня через вайбер с преподавателем литургики, отцом Петром. Поэтому как обычно пришлось долго и муторно объяснять ей ситуацию: в городе орудует убийца, который мстит за смерть Николы Прутяну, и если она будет препятствовать служителю закона, то поимеет большие проблемы на свою голову. В итоге секретарша взяла мой телефон и дала обещание перезвонить.
А я позавтракала, развесила чистое бельё и поехала к церкви Успения Богородицы. Той самой, что наблюдала тогда из окна, рядом с операторской Плеймна. Небольшой храм высился между городским парком и большим фруктовым магазином. Внимание резко привлекала здоровенная чёрная туча над куполом колокольной башни — будто кто-то разлил в небесах лужу смолы. Вороны на крестах разглядывали меня с нехорошим вниманием.
Церковь выглядела настолько заброшенной, будто стояла так уже несколько лет. Лет десять, не меньше. Белая краска облезла, штукатурка вся растрескалась. Высокие двустворчатые двери, одна из которых всегда была приветственно открыта, заперты и опечатаны, видимо, ещё Игнатом. Во дворике за оградой сквозь щели между плитами пробивались полуметровые стебли травы. На чёрной двери свечной лавки висел пудовый замок.
И тут я поняла, чего здесь не хватает: юродивого Бесника в линялой лыжной шапочке непонятного цвета и старой душегрейке.
Страница 20 из 32
