Фандом: Гарри Поттер, Мэри Поппинс. Детям существа, подобные Мэри Поппинс или Оле-Лукойе, приносят чудо и сказку. Но вот взрослым с ними договориться нелегко. А уж жить вместе и рядом — и подавно.
Добавить в моё избранное
16 мин, 56 сек 275
Гарри улыбнулся еще шире и исчез. А Гермиона проснулась.
Она целый день была сама не своя. Хотела спросить у Гарри, как же так, почему он этим занимается? Пусть даже эта женщина преступница, пусть она последовательница Волдеморта, но она ведь уже сидит в Азкабане, а там дементоры! Она уже наказана — дальше некуда. И потом, неужто ему правда это нравится? Нравится являться к ней и смотреть, как она мучается? Как же так? Что это за палаческие замашки?
Но вдруг это был всего лишь сон? Она привыкла, что сны, в которых она видит Гарри, — такие же настоящие события, как и то, что происходит наяву. Но в этот раз все было иначе. Она не была полноправной участницей сна, она была всего лишь наблюдательницей, и Гарри ее не видел, так может быть, это все — плод ее воображения? Какие-нибудь неосознанные страхи, странные подозрения прорвались из подсознания и показали ей такого Гарри — чужого, жестокого. И вдруг он обидится, если она расскажет ему? Кому приятно знать, что близкий человек увидел тебя во сне… вот таким?
Она точно решила промолчать. Потом точно решила все выяснить. Потом снова решила промолчать. Так и металась весь день. А вечером, за ужином, Гарри спросил ее, что случилось и почему она так нервничает. И она спросила:
— Кто такая Беллатрикс Лестрейндж?
Лицо Гарри сделалось смущенным и немного виноватым. Значит, все-таки правда.
— Ты видела, да? Прости, Гермиона, это больше не повторится, честное слово.
Гермионе хотелось бы верить, что «это больше не повторится» относилось к визитам Гарри в ту камеру, что он тоже считает, что это чудовищно, и прямо сейчас обещает ей так больше не делать. Ей хотелось бы верить. Но она помнила его лицо во сне. Это было лицо человека, уверенного в своей правоте.
— Что именно «больше не повторится»?
— Тебе не придется больше видеть во сне такие гадости. Сам не понимаю, как я мог вообще… но больше никогда, честное слово! Я всегда буду следить за этим!
— То есть, ты все равно будешь ходить к той женщине и приносить ей кошмары? Но почему, Гарри? Зачем ты это делаешь? Зачем тебе это нужно?
— Ты спросила, кто такая Беллатрикс, — помедлив, ответил Гарри. — Давай я расскажу тебе, кто она такая. Думаю, ты сама все поймешь.
И он рассказал ей. Рассказал о многочисленных жертвах Первой (и единственной) Магической Войны, о тех, кого замучила или убила лично Беллатрикс, о том, кого еще она намеревалась убить, выйдя из Азкабана, о том, что ни минуты из того времени, что она провела в тюрьме, она не сожалела ни об одном из своих преступлений, ни минуты она не раскаивалась. Он рассказал ей о родителях Невилла. Он, кажется, правда верил, что она поймет. Но она так и не поняла.
— Ты говоришь, она считала себя вправе пытать и убивать и нисколько в этом не раскаивается. Ты тоже считаешь себя вправе наказывать ее и не раскаиваешься в этом. В чем разница между вами, Гарри?
В столовой на миг стало темно. Раньше у Гермионы от этого сердце в пятки уходило, но в этот раз ей было не до того.
— Она — убийца! Она — зло, и я всего лишь плачу ей за все то, что она натворила. Как ты можешь нас сравнивать? Как ты можешь такое говорить? — Гермиона видела, что он обиделся всерьез, но не могла просто взять и отступить.
— Она тоже считала тех, кого убивала, злом, разве нет? И ты поступаешь так же. Разве можешь ты сам так уверенно судить ее и решать, какого наказания она достойна? Ее уже судили и уже приговорили, она уже отбывает свое наказание, так почему ты…
— А ты спроси Невилла! Спроси любого, кто лишился родителей в Войну, считает ли он такое наказание достаточным! Уверен, Невилл был бы рад…
— Невилл был бы рад, если бы его родители были здоровы! А не… вот этому!
Гермиона не была уверена, что она права насчет Невилла, но дело, в конце концов, было не в нем. И не в Беллатрикс Лестрейндж, судьба которой, если уж совсем честно, была ей почти безразлична. Дело было в Гарри, в той части Гарри, которую она внезапно увидела и которую не хотела принимать. Гарри, выносящий приговоры. Гарри, претворяющий их в жизнь. Гарри, которому это нравится.
— Ты ведешь себя так, будто имеешь право казнить и миловать, как будто ты стоишь выше остальных людей. Ты правда считаешь, что это так?
— Я… — Гарри, вроде бы, немного растерялся, потом вздохнул и вдруг улыбнулся ей. — Знаешь, Гермиона, по-моему, ты просто очень устала сегодня. И хочешь спать. Иди спать, дорогая.
И она действительно ушла спать. И только утром поняла, что вряд ли это было ее желание.
Она снова и снова подступалась к Гарри с этим разговором, и каждый раз это заканчивалось одинаково. И каждый раз ей становилось все страшнее. Она не знала, чего боялась больше: того, что однажды признает правоту Гарри, признает за ним право решать, кто каких наказаний достоин, или того, что ему просто надоест с ней спорить, и он уйдет, или того, что в один из вечеров он скажет не «иди спать», а «признай, что я прав» или«забудь о Беллатрикс Лестрейндж» — и она подчинится ему.
Она целый день была сама не своя. Хотела спросить у Гарри, как же так, почему он этим занимается? Пусть даже эта женщина преступница, пусть она последовательница Волдеморта, но она ведь уже сидит в Азкабане, а там дементоры! Она уже наказана — дальше некуда. И потом, неужто ему правда это нравится? Нравится являться к ней и смотреть, как она мучается? Как же так? Что это за палаческие замашки?
Но вдруг это был всего лишь сон? Она привыкла, что сны, в которых она видит Гарри, — такие же настоящие события, как и то, что происходит наяву. Но в этот раз все было иначе. Она не была полноправной участницей сна, она была всего лишь наблюдательницей, и Гарри ее не видел, так может быть, это все — плод ее воображения? Какие-нибудь неосознанные страхи, странные подозрения прорвались из подсознания и показали ей такого Гарри — чужого, жестокого. И вдруг он обидится, если она расскажет ему? Кому приятно знать, что близкий человек увидел тебя во сне… вот таким?
Она точно решила промолчать. Потом точно решила все выяснить. Потом снова решила промолчать. Так и металась весь день. А вечером, за ужином, Гарри спросил ее, что случилось и почему она так нервничает. И она спросила:
— Кто такая Беллатрикс Лестрейндж?
Лицо Гарри сделалось смущенным и немного виноватым. Значит, все-таки правда.
— Ты видела, да? Прости, Гермиона, это больше не повторится, честное слово.
Гермионе хотелось бы верить, что «это больше не повторится» относилось к визитам Гарри в ту камеру, что он тоже считает, что это чудовищно, и прямо сейчас обещает ей так больше не делать. Ей хотелось бы верить. Но она помнила его лицо во сне. Это было лицо человека, уверенного в своей правоте.
— Что именно «больше не повторится»?
— Тебе не придется больше видеть во сне такие гадости. Сам не понимаю, как я мог вообще… но больше никогда, честное слово! Я всегда буду следить за этим!
— То есть, ты все равно будешь ходить к той женщине и приносить ей кошмары? Но почему, Гарри? Зачем ты это делаешь? Зачем тебе это нужно?
— Ты спросила, кто такая Беллатрикс, — помедлив, ответил Гарри. — Давай я расскажу тебе, кто она такая. Думаю, ты сама все поймешь.
И он рассказал ей. Рассказал о многочисленных жертвах Первой (и единственной) Магической Войны, о тех, кого замучила или убила лично Беллатрикс, о том, кого еще она намеревалась убить, выйдя из Азкабана, о том, что ни минуты из того времени, что она провела в тюрьме, она не сожалела ни об одном из своих преступлений, ни минуты она не раскаивалась. Он рассказал ей о родителях Невилла. Он, кажется, правда верил, что она поймет. Но она так и не поняла.
— Ты говоришь, она считала себя вправе пытать и убивать и нисколько в этом не раскаивается. Ты тоже считаешь себя вправе наказывать ее и не раскаиваешься в этом. В чем разница между вами, Гарри?
В столовой на миг стало темно. Раньше у Гермионы от этого сердце в пятки уходило, но в этот раз ей было не до того.
— Она — убийца! Она — зло, и я всего лишь плачу ей за все то, что она натворила. Как ты можешь нас сравнивать? Как ты можешь такое говорить? — Гермиона видела, что он обиделся всерьез, но не могла просто взять и отступить.
— Она тоже считала тех, кого убивала, злом, разве нет? И ты поступаешь так же. Разве можешь ты сам так уверенно судить ее и решать, какого наказания она достойна? Ее уже судили и уже приговорили, она уже отбывает свое наказание, так почему ты…
— А ты спроси Невилла! Спроси любого, кто лишился родителей в Войну, считает ли он такое наказание достаточным! Уверен, Невилл был бы рад…
— Невилл был бы рад, если бы его родители были здоровы! А не… вот этому!
Гермиона не была уверена, что она права насчет Невилла, но дело, в конце концов, было не в нем. И не в Беллатрикс Лестрейндж, судьба которой, если уж совсем честно, была ей почти безразлична. Дело было в Гарри, в той части Гарри, которую она внезапно увидела и которую не хотела принимать. Гарри, выносящий приговоры. Гарри, претворяющий их в жизнь. Гарри, которому это нравится.
— Ты ведешь себя так, будто имеешь право казнить и миловать, как будто ты стоишь выше остальных людей. Ты правда считаешь, что это так?
— Я… — Гарри, вроде бы, немного растерялся, потом вздохнул и вдруг улыбнулся ей. — Знаешь, Гермиона, по-моему, ты просто очень устала сегодня. И хочешь спать. Иди спать, дорогая.
И она действительно ушла спать. И только утром поняла, что вряд ли это было ее желание.
Она снова и снова подступалась к Гарри с этим разговором, и каждый раз это заканчивалось одинаково. И каждый раз ей становилось все страшнее. Она не знала, чего боялась больше: того, что однажды признает правоту Гарри, признает за ним право решать, кто каких наказаний достоин, или того, что ему просто надоест с ней спорить, и он уйдет, или того, что в один из вечеров он скажет не «иди спать», а «признай, что я прав» или«забудь о Беллатрикс Лестрейндж» — и она подчинится ему.
Страница 2 из 5
