Фандом: Гарри Поттер. На третьем Испытании Турнира Волдеморт вынуждает Виктора Крама принять Метку. После этого ему уже нет дороги назад, в Болгарию. Крам остается в Британии, в рядах Пожирателей Смерти. Три года его жизни — с момента принятия Метки и до последнего мгновения 2 мая 1998 года.
Добавить в моё избранное
238 мин, 11 сек 17922
И я… я дал ему согласие, лишь бы он прекратил.
— Так ты Пожиратель Смерти с того самого момента? — Гермиона изумляется.
— Да, — не поднимаю головы. — С двадцать четвертого мая тысяча девятьсот девяносто пятого года. Именно в тот день я получил это проклятое клеймо. Меньше, чем через полчаса после возрождения Того-Кого-Нельзя-Называть.
— Именно поэтому ты называешь его Лордом, — в голосе Гермионы слышится горечь. — Ну да, как же иначе…
— Я никогда не признавал и не признаю его своим Лордом, — говорю глухо. — Просто все вокруг его так называют… и мне приходится.
— Ага, и убивать тебе тоже приходится, потому что все вокруг убивают?! — рявкает Гермиона. — Да?!
От воспоминаний об убийстве становится еще больнее.
Мне нет оправдания.
Поднимаю голову и смотрю в заплаканное лицо Гермионы. Оно искажено гримасой, щеки мокрые.
— Мне нет оправдания, — тихо говорю. — Но… да, к этому он тоже принуждает.
Воздух становится тягучим, словно янтарь, давит на плечи, не позволяя распрямиться.
— Если бы я мог, — продолжаю, — если бы я мог вернуть прошлое, все переиграть, изменить… Если бы ты знала, сколько раз я проклинал себя за ту слабость на кладбище, сколько раз хотел умереть, чтобы не быть причастным ко всему этому ужасу…
Слова застревают в горле. В комнате повисает тягостное молчание.
— Покажи мне Метку, — наконец, Гермиона нарушает тишину.
Медленно закатываю левый рукав, обнажая ненавистное клеймо, темнеющее на моей руке грязным пятном. Вздох Гермионы, исполненный разочарования, рвет сердце.
— Все-таки… Знаешь, я до последнего надеялась, что это глупый розыгрыш.
— Хотел бы я, чтобы это было так, — хмыкаю. — Только уже ничего не изменить. Ничего не исправить. Я ничего не могу с этим поделать. Я обречен служить этому уроду и выполнять все его приказы. Без какой-либо надежды, что это закончится.
— Но ведь ты можешь этого не делать! — восклицает Гермиона, и я отмечаю такие знакомые гриффиндорские интонации.
— Сбежать предлагаешь? — горько усмехаюсь. — Или в Азкабан отправиться?
— Ну… — неуверенно произносит Гермиона, но я ее перебиваю:
— Только он меня все равно найдет. Год назад он нашел и убил нашего директора, Игоря Каркарова, когда тот, вместо того, чтобы прийти на его зов, собрал ребят и увез в Дурмстранг. А рассчитывать на то, что он будет достаточно милосерден, чтобы просто запереть меня в клетке, как запер Анну Фоминичну… профессора Риддл, я не могу. Я ему не сын, не дочь и вообще никто. И звать меня никак.
Гермиона опять вздыхает, но на этот раз задумчиво.
— Виктор, должен же быть выход! — девушка чешет лоб палочкой.
Решаюсь подняться на ноги, но перед носом тут же возникает подрагивающий кончик.
— Гермиона, — замираю в полусогнутом состоянии, гляжу ей в лицо. — Я не собираюсь на тебя нападать. Я просто хотел встать. Пол твердый. Ты позволишь?
Гермиона сглатывает, отходит на шаг, но в глазах не пропадает настороженность. И от этого щемит сердце. Медленно распрямляюсь, слегка морщась от боли в застоявшихся суставах и мышцах.
Она все так же смотрит на меня. Мысленно улыбаюсь — если бы я захотел на нее напасть, она даже не успела бы понять. Резкий рывок вперед, захват, нажать на нервный узел на запястье, и ее палочка сама выскользнет мне в руку. И все. Без палочки она — ноль без палочки. Тавтология.
Но я не буду. Никогда не буду. Никогда не посмею.
Девочка, моя любимая девочка. Свет в моем окошке. Ясное небо над моей головой.
— Гермиона, — не могу оторвать от нее глаз, показываю пустые ладони. — Я не причиню тебе вреда. Никогда.
— А если он прикажет?! — прищуривается моя любимая.
— Пусть идет в жопу со своими приказами! — выпаливаю. — На тебя я руку никогда не подниму!
— И почему же?
— Потому что я тебя люблю, — просто отвечаю. — И пусть он хоть обделается со своими Круциатусами, но любить я тебя не перестану.
Одно дело — Патронус, а другое дело — слова. Гермиона выглядит слегка ошарашенной и даже слегка опускает палочку.
— Если бы я хотел, — невесело кривлюсь, — то я бы давно это сделал.
— Что — «это»? — напряженно интересуется Гермиона.
— Да все, — пожимаю плечами. — Украл, например, и подарил Лорду, перевязанную белым бантиком. У меня для этого было много возможностей, ты не находишь?
Гермиона закусывает губы.
— И почему же ты этого не сделал?
— Потому что… потому что не сделал, — коротко отвечаю и отворачиваюсь, не обращая внимания наставленную на спину палочку.
Потому что и я… моя душа словно понимает, что надеяться мне не на что. То, что я так долго берег, разбилось. Разбивая так же и мое сердце. И у меня больше нет власти… ни над чем. В том числе и над собой.
— Так ты Пожиратель Смерти с того самого момента? — Гермиона изумляется.
— Да, — не поднимаю головы. — С двадцать четвертого мая тысяча девятьсот девяносто пятого года. Именно в тот день я получил это проклятое клеймо. Меньше, чем через полчаса после возрождения Того-Кого-Нельзя-Называть.
— Именно поэтому ты называешь его Лордом, — в голосе Гермионы слышится горечь. — Ну да, как же иначе…
— Я никогда не признавал и не признаю его своим Лордом, — говорю глухо. — Просто все вокруг его так называют… и мне приходится.
— Ага, и убивать тебе тоже приходится, потому что все вокруг убивают?! — рявкает Гермиона. — Да?!
От воспоминаний об убийстве становится еще больнее.
Мне нет оправдания.
Поднимаю голову и смотрю в заплаканное лицо Гермионы. Оно искажено гримасой, щеки мокрые.
— Мне нет оправдания, — тихо говорю. — Но… да, к этому он тоже принуждает.
Воздух становится тягучим, словно янтарь, давит на плечи, не позволяя распрямиться.
— Если бы я мог, — продолжаю, — если бы я мог вернуть прошлое, все переиграть, изменить… Если бы ты знала, сколько раз я проклинал себя за ту слабость на кладбище, сколько раз хотел умереть, чтобы не быть причастным ко всему этому ужасу…
Слова застревают в горле. В комнате повисает тягостное молчание.
— Покажи мне Метку, — наконец, Гермиона нарушает тишину.
Медленно закатываю левый рукав, обнажая ненавистное клеймо, темнеющее на моей руке грязным пятном. Вздох Гермионы, исполненный разочарования, рвет сердце.
— Все-таки… Знаешь, я до последнего надеялась, что это глупый розыгрыш.
— Хотел бы я, чтобы это было так, — хмыкаю. — Только уже ничего не изменить. Ничего не исправить. Я ничего не могу с этим поделать. Я обречен служить этому уроду и выполнять все его приказы. Без какой-либо надежды, что это закончится.
— Но ведь ты можешь этого не делать! — восклицает Гермиона, и я отмечаю такие знакомые гриффиндорские интонации.
— Сбежать предлагаешь? — горько усмехаюсь. — Или в Азкабан отправиться?
— Ну… — неуверенно произносит Гермиона, но я ее перебиваю:
— Только он меня все равно найдет. Год назад он нашел и убил нашего директора, Игоря Каркарова, когда тот, вместо того, чтобы прийти на его зов, собрал ребят и увез в Дурмстранг. А рассчитывать на то, что он будет достаточно милосерден, чтобы просто запереть меня в клетке, как запер Анну Фоминичну… профессора Риддл, я не могу. Я ему не сын, не дочь и вообще никто. И звать меня никак.
Гермиона опять вздыхает, но на этот раз задумчиво.
— Виктор, должен же быть выход! — девушка чешет лоб палочкой.
Решаюсь подняться на ноги, но перед носом тут же возникает подрагивающий кончик.
— Гермиона, — замираю в полусогнутом состоянии, гляжу ей в лицо. — Я не собираюсь на тебя нападать. Я просто хотел встать. Пол твердый. Ты позволишь?
Гермиона сглатывает, отходит на шаг, но в глазах не пропадает настороженность. И от этого щемит сердце. Медленно распрямляюсь, слегка морщась от боли в застоявшихся суставах и мышцах.
Она все так же смотрит на меня. Мысленно улыбаюсь — если бы я захотел на нее напасть, она даже не успела бы понять. Резкий рывок вперед, захват, нажать на нервный узел на запястье, и ее палочка сама выскользнет мне в руку. И все. Без палочки она — ноль без палочки. Тавтология.
Но я не буду. Никогда не буду. Никогда не посмею.
Девочка, моя любимая девочка. Свет в моем окошке. Ясное небо над моей головой.
— Гермиона, — не могу оторвать от нее глаз, показываю пустые ладони. — Я не причиню тебе вреда. Никогда.
— А если он прикажет?! — прищуривается моя любимая.
— Пусть идет в жопу со своими приказами! — выпаливаю. — На тебя я руку никогда не подниму!
— И почему же?
— Потому что я тебя люблю, — просто отвечаю. — И пусть он хоть обделается со своими Круциатусами, но любить я тебя не перестану.
Одно дело — Патронус, а другое дело — слова. Гермиона выглядит слегка ошарашенной и даже слегка опускает палочку.
— Если бы я хотел, — невесело кривлюсь, — то я бы давно это сделал.
— Что — «это»? — напряженно интересуется Гермиона.
— Да все, — пожимаю плечами. — Украл, например, и подарил Лорду, перевязанную белым бантиком. У меня для этого было много возможностей, ты не находишь?
Гермиона закусывает губы.
— И почему же ты этого не сделал?
— Потому что… потому что не сделал, — коротко отвечаю и отворачиваюсь, не обращая внимания наставленную на спину палочку.
Потому что и я… моя душа словно понимает, что надеяться мне не на что. То, что я так долго берег, разбилось. Разбивая так же и мое сердце. И у меня больше нет власти… ни над чем. В том числе и над собой.
Страница 43 из 71
