Фандом: Гарри Поттер. На третьем Испытании Турнира Волдеморт вынуждает Виктора Крама принять Метку. После этого ему уже нет дороги назад, в Болгарию. Крам остается в Британии, в рядах Пожирателей Смерти. Три года его жизни — с момента принятия Метки и до последнего мгновения 2 мая 1998 года.
Добавить в моё избранное
238 мин, 11 сек 17943
— шагаю к шкафчику за Костеростом.
— Упал, — твердит ребенок. По виду — курс первый-второй. Скорее, второй — я не помню его на Распределении.
Протягиваю склянку.
— Что это? — мальчик оглядывает зелье, от которого идет легкий пар.
— Костерост, — поясняю.
Мой пациент делает первый глоток и, выпучив глаза, тут же плюется.
— Тихо! — прекращаю истерику. — Ты что, Костерост впервые в жизни хлебнул?
Мальчик сжимается. Видимо, да, попробовал впервые. Но чего он боится?
— Так, — аккуратно говорю испуганному ребенку. — Костерост — штука противная. Рот жжет. Но выпить надо. У тебя щиколотка сломана. Поэтому ты сейчас его выпьешь и до вечера посидишь в палате. К вечеру нога заживет, и ты пойдешь в свою комнату. Твой друг может уйти сейчас, потому что в комнату ты дойдешь уже сам.
Его друг бросает на меня взгляд исподлобья.
— А можно я с ним посижу?
— У тебя уроки, — качаю головой. — Не стоит пропускать занятия. Это всего лишь Костерост. Если ты его пил когда-то в жизни, то должен знать, что ничего страшного.
— Я пил, — хмурится второй мальчишка.
— Так, — говорю пострадавшему: — Я сейчас отнесу тебя в палату и уложу на кровать. Сидеть будет скучно, но придется потерпеть. И да, скажи мне свои имя, фамилию и курс. Мне надо будет сделать запись в твоей медкарте.
Ребенок поджимает губы.
— Николас Кроуфорд, второй курс Гриффиндора, — тихо произносит он и еще тише выдавливает: — Магглорожденный.
А, ясно, почему он Костерост не пил никогда. Ладно, поясню еще немного.
— Костерост позволит твоим костям срастись намного быстрее, чем если это был бы маггловский гипс, — произношу. — Но ощущения будут не из приятных. Возможно, будет ныть, болеть и тянуть. Поэтому не бойся, просто потерпи. Если будет совсем невмоготу, позови кого-нибудь. Меня или мадам Помфри.
— Мадам Помфри здесь? — изумляется второй ребенок, имени которого я не знаю.
— Да, — киваю. — Поэтому без присмотра ты не останешься. Давай, малец. Помогу добраться до кровати.
Поднимаю замершего Николаса на руки, отношу в палату и устраиваю на ближайшей койке.
— Можешь поспать, — говорю. — Так иногда бывает легче выздоравливать.
Друг Николаса не хочет никуда уходить, но я настойчиво выпроваживаю его прочь. Потом сажусь за стол и приманиваю с полки тоненькую пергаментную тетрадку, нахожу последнюю запись и вписываю короткую строчку:
«Носовое кровотечение. Лечение — Кровоостанавливающие Чары. Перелом левой щиколотки. Лечение — Костерост 7 жидких унций (200 мл), покой в течение 8 часов».
Мои корявые строчки смотрятся неуместно среди четкого почерка мадам Помфри.
Ну вот, с почином, дохтур Крам…
Неделя проходит относительно спокойно. Два перелома, три расстройства желудка, ушибы, растяжения. Ожог от взорвавшегося котла, пара детских проклятий. Обычные детские травмы. В Дурмстранге, конечно, было бы побольше пациентов, но там и учеников больше. И дерутся они регулярнее. И злее.
В среду десятого сентября в лазарет трое парней притаскивают семикурсника, корчащегося от боли. По галстуку вижу знакомое имя — Невилл Лонгботтом. Помню его еще со времен Турнира.
Лонгботтома его сопровождающие по моей указке укладывают на одну из кроватей в палате, взмахиваю палочкой…
— Отошли все! — рявкаю на однокурсников, пытающихся удержать парнишку на кровати. — Немедленно.
Двое отходят, но один упорно держит Лонгботтома, у которого уже белки глаз от боли покраснели.
— Тупой, что ли? — оттаскиваю «помощничка». — Не тронь, говорю!
— Ты… Ты! — полыхает ненавистью парень, которого я оттащил от Лонгботтома. — Мерзкий Пожиратель!
А отошедшие кидаются снова к пациенту.
Та-ак…
Взмах палочкой, и сопровождающие Лонгботтома укладываются рядком на полу.
— Да, я мерзкий Пожиратель, — говорю неподвижным парням, которые только могут глазами вращать. — А вы — трое тупых идиотов, которые не знают, что после Круциатуса человека нельзя трогать две минуты, и при этом не слушаются колдомедика. Две минуты — это досчитать до ста двадцати. Потому что любое прикосновение вызывает очередную волну боли. Поздравляю, добрые мальчики. Вы только что добавили вашему дорогому другу лишних пять минут Круциатуса. Потренируйтесь еще, замолвлю за вас словечко перед Лордом.
Снимаю паралич и указываю на дверь.
— Вон отсюда!
Парни вываливаются из Больничного Крыла кучей, едва не снеся откуда-то взявшуюся в дверях мадам Помфри.
«… сто пятнадцать, сто шестнадцать…»
Дойти до кабинета, открыть шкафчик, взять Обезболивающее… Вернуться.
Лонгботтом уже приходит в себя. Надо бы ему Антикруциатусное… Но его нет.
— У нас есть Антикруциатусное? — интересуюсь у мадам Помфри, уже зная ответ.
— Упал, — твердит ребенок. По виду — курс первый-второй. Скорее, второй — я не помню его на Распределении.
Протягиваю склянку.
— Что это? — мальчик оглядывает зелье, от которого идет легкий пар.
— Костерост, — поясняю.
Мой пациент делает первый глоток и, выпучив глаза, тут же плюется.
— Тихо! — прекращаю истерику. — Ты что, Костерост впервые в жизни хлебнул?
Мальчик сжимается. Видимо, да, попробовал впервые. Но чего он боится?
— Так, — аккуратно говорю испуганному ребенку. — Костерост — штука противная. Рот жжет. Но выпить надо. У тебя щиколотка сломана. Поэтому ты сейчас его выпьешь и до вечера посидишь в палате. К вечеру нога заживет, и ты пойдешь в свою комнату. Твой друг может уйти сейчас, потому что в комнату ты дойдешь уже сам.
Его друг бросает на меня взгляд исподлобья.
— А можно я с ним посижу?
— У тебя уроки, — качаю головой. — Не стоит пропускать занятия. Это всего лишь Костерост. Если ты его пил когда-то в жизни, то должен знать, что ничего страшного.
— Я пил, — хмурится второй мальчишка.
— Так, — говорю пострадавшему: — Я сейчас отнесу тебя в палату и уложу на кровать. Сидеть будет скучно, но придется потерпеть. И да, скажи мне свои имя, фамилию и курс. Мне надо будет сделать запись в твоей медкарте.
Ребенок поджимает губы.
— Николас Кроуфорд, второй курс Гриффиндора, — тихо произносит он и еще тише выдавливает: — Магглорожденный.
А, ясно, почему он Костерост не пил никогда. Ладно, поясню еще немного.
— Костерост позволит твоим костям срастись намного быстрее, чем если это был бы маггловский гипс, — произношу. — Но ощущения будут не из приятных. Возможно, будет ныть, болеть и тянуть. Поэтому не бойся, просто потерпи. Если будет совсем невмоготу, позови кого-нибудь. Меня или мадам Помфри.
— Мадам Помфри здесь? — изумляется второй ребенок, имени которого я не знаю.
— Да, — киваю. — Поэтому без присмотра ты не останешься. Давай, малец. Помогу добраться до кровати.
Поднимаю замершего Николаса на руки, отношу в палату и устраиваю на ближайшей койке.
— Можешь поспать, — говорю. — Так иногда бывает легче выздоравливать.
Друг Николаса не хочет никуда уходить, но я настойчиво выпроваживаю его прочь. Потом сажусь за стол и приманиваю с полки тоненькую пергаментную тетрадку, нахожу последнюю запись и вписываю короткую строчку:
«Носовое кровотечение. Лечение — Кровоостанавливающие Чары. Перелом левой щиколотки. Лечение — Костерост 7 жидких унций (200 мл), покой в течение 8 часов».
Мои корявые строчки смотрятся неуместно среди четкого почерка мадам Помфри.
Ну вот, с почином, дохтур Крам…
Неделя проходит относительно спокойно. Два перелома, три расстройства желудка, ушибы, растяжения. Ожог от взорвавшегося котла, пара детских проклятий. Обычные детские травмы. В Дурмстранге, конечно, было бы побольше пациентов, но там и учеников больше. И дерутся они регулярнее. И злее.
В среду десятого сентября в лазарет трое парней притаскивают семикурсника, корчащегося от боли. По галстуку вижу знакомое имя — Невилл Лонгботтом. Помню его еще со времен Турнира.
Лонгботтома его сопровождающие по моей указке укладывают на одну из кроватей в палате, взмахиваю палочкой…
— Отошли все! — рявкаю на однокурсников, пытающихся удержать парнишку на кровати. — Немедленно.
Двое отходят, но один упорно держит Лонгботтома, у которого уже белки глаз от боли покраснели.
— Тупой, что ли? — оттаскиваю «помощничка». — Не тронь, говорю!
— Ты… Ты! — полыхает ненавистью парень, которого я оттащил от Лонгботтома. — Мерзкий Пожиратель!
А отошедшие кидаются снова к пациенту.
Та-ак…
Взмах палочкой, и сопровождающие Лонгботтома укладываются рядком на полу.
— Да, я мерзкий Пожиратель, — говорю неподвижным парням, которые только могут глазами вращать. — А вы — трое тупых идиотов, которые не знают, что после Круциатуса человека нельзя трогать две минуты, и при этом не слушаются колдомедика. Две минуты — это досчитать до ста двадцати. Потому что любое прикосновение вызывает очередную волну боли. Поздравляю, добрые мальчики. Вы только что добавили вашему дорогому другу лишних пять минут Круциатуса. Потренируйтесь еще, замолвлю за вас словечко перед Лордом.
Снимаю паралич и указываю на дверь.
— Вон отсюда!
Парни вываливаются из Больничного Крыла кучей, едва не снеся откуда-то взявшуюся в дверях мадам Помфри.
«… сто пятнадцать, сто шестнадцать…»
Дойти до кабинета, открыть шкафчик, взять Обезболивающее… Вернуться.
Лонгботтом уже приходит в себя. Надо бы ему Антикруциатусное… Но его нет.
— У нас есть Антикруциатусное? — интересуюсь у мадам Помфри, уже зная ответ.
Страница 61 из 71
