Фандом: Гарри Поттер. На третьем Испытании Турнира Волдеморт вынуждает Виктора Крама принять Метку. После этого ему уже нет дороги назад, в Болгарию. Крам остается в Британии, в рядах Пожирателей Смерти. Три года его жизни — с момента принятия Метки и до последнего мгновения 2 мая 1998 года.
Добавить в моё избранное
238 мин, 11 сек 17821
Его платиновые волосы волочатся по земле, собирая на себя пыль, но он на это не реагирует.
— Отец? — кидается к нему Малфой-мелкий, но я его перехватываю.
— Стоять.
— Пусти! — малец пытается вырваться, но я сильнее.
— Он после Круциатуса, дурень, — рявкаю ему в ухо. — Его еще две минуты трогать нельзя.
— Пусти! — не слышит меня белобрысая козявка.
— Але, Драко! — влепляю ему оплеуху. — Ты хочешь, чтобы ему совсем плохо стало? Да или нет? Опомнись, чудище, и ответь. Если да — отпускаю.
В глазах Драко мелькает огонек понимания, и он трясет головой.
— Молодец, — киваю. — Запомни раз и навсегда. После Круциатуса нельзя трогать человека две минуты. Нервные окончания успокаиваются от встряски. Если же этому не следовать, то они опять начинают беситься, возвращая боль.
— Спасибо, — вдруг слабо говорит Люциус Малфой. — Я не знал, что вы в курсе.
Оборачиваюсь. Малфой-старший уже стоит на ногах, накладывая на себя Очищающие.
— Мы изучали это в школе, — пожимаю плечами.
— Вы проходили Непростительные? — в глазах блондина мелькает странное выражение.
— Да, я же с Целительского, — не понимаю, почему он удивлен. — Мы изучали последствия Непростительных и способы их устранения. После Круциатуса, кстати, полезно выпить одно зелье, которое так и называется «Антикруциатусное». Или хотя бы простого обезболивающего.
— Да, я знаю, — кивает Малфой. Его лицо уже приобретает розоватый оттенок вместо землистого. — И да, отпустите, пожалуйста, моего сына. Теперь его внимание мне не повредит.
Черт, я до сих пор сжимаю запястья мелкого. Поспешно отпускаю белобрысое чудище, и он принимается растирать места моего захвата.
— Извини, — неловко произношу.
— Все в порядке, — бурчит тот и шагает к отцу.
В августе узнаю, что Игорь Александрович убит.
Волдеморт сообщает об этом за ужином, словно говорит о погоде. Меня передергивает от его равнодушного тона, и приходится прилагать усилия, чтобы скрыть свои чувства. Может быть, Игорь Александрович и казался не таким сильным, как должен быть бывший ученик Дурмстранга, но он выпустил не сто и даже не двести студентов. Он был… он был очень своеобразным. Он был незаметным директором. Я учился в третьем классе, когда его только назначили. Первые полгода никто в школе понять не мог, кто же у нас директор. В Дурмстранге не принято представлять новых преподавателей или директора ученикам, как в Хогвартсе. И только когда Игорь Александрович меня вызвал к себе для разговора и знакомства, я наконец-то узнал, что директором является именно он.
Следующие полгода все ученики, все полторы тысячи пытались взять нового директора на «слабо». Как и всех новичков — в Дурмстранге не место слабакам, будь то даже сам директор. Но…
Язык у Каркарова был подвешен, как надо. А так же он знал о каждом из нас всё. Нет, не так — ВСЁ. Все, что сам ученик даже успел забыть. И даже очень неприглядные вещи, типа обмоченной постели в первом классе. И Игорь Александрович не стеснялся сообщать нападающим на него ученикам, что он знает. Особо наглым он говорил это при свидетелях, иногда даже с подробностями.
Нападки прекратились. А потом оказалось, что помимо неприглядных вещей, директор знал так же и наши слабости, и наши нужды. И их он не высмеивал. Он сумел объяснить родителям Дениса Иванова, что их сыну не место на факультете Боевой Магии, и перевел мальчика на Целительский факультет. Родители, потомственные дурмстранговцы и «бойцы», до этого воспринимавшие склонность их сына к Целительству, как проявление слабости, потом благодарили Игоря Александровича едва ли не со слезами на глазах — Денис Иванов поступил в Московский университет Целительства, Зельеделия и Травологии без экзаменов и окончил его с красным дипломом. А боевой маг из него откровенно был не очень.
И именно Игорь Александрович сумел найти нужные слова, когда умер мой отец.
Постепенно внимание к персоне нового директора ослабело. И о нем вспоминали лишь в случае крайней необходимости. Или же когда он вызывал к себе.
Вызывал к себе он редко. А если вызывал…
Когда человек злится, он обычно кричит. Если же все в порядке, то человек говорит спокойно.
У Игоря Александровича было наоборот. Когда он кричал на нас в классе и даже иногда выдавал подзатыльники, все знали — урок кончится, и он забудет. А вот когда он вызывал провинившегося ученика к себе в директорский кабинет и там начинал мягкий и неторопливый разговор…
То тогда лучше сразу в Омут головой.
И вот теперь этот человек, практически воспитавший меня, как и многих других дурмстранговцев, мертв…
— Виктор, — отвлекает меня от грустных мыслей голос Волдеморта. — Ты опечален?
— Да, милорд, — честно признаюсь.
Сидящие за столом замирают. С моей стороны это явная наглость.
— Отец? — кидается к нему Малфой-мелкий, но я его перехватываю.
— Стоять.
— Пусти! — малец пытается вырваться, но я сильнее.
— Он после Круциатуса, дурень, — рявкаю ему в ухо. — Его еще две минуты трогать нельзя.
— Пусти! — не слышит меня белобрысая козявка.
— Але, Драко! — влепляю ему оплеуху. — Ты хочешь, чтобы ему совсем плохо стало? Да или нет? Опомнись, чудище, и ответь. Если да — отпускаю.
В глазах Драко мелькает огонек понимания, и он трясет головой.
— Молодец, — киваю. — Запомни раз и навсегда. После Круциатуса нельзя трогать человека две минуты. Нервные окончания успокаиваются от встряски. Если же этому не следовать, то они опять начинают беситься, возвращая боль.
— Спасибо, — вдруг слабо говорит Люциус Малфой. — Я не знал, что вы в курсе.
Оборачиваюсь. Малфой-старший уже стоит на ногах, накладывая на себя Очищающие.
— Мы изучали это в школе, — пожимаю плечами.
— Вы проходили Непростительные? — в глазах блондина мелькает странное выражение.
— Да, я же с Целительского, — не понимаю, почему он удивлен. — Мы изучали последствия Непростительных и способы их устранения. После Круциатуса, кстати, полезно выпить одно зелье, которое так и называется «Антикруциатусное». Или хотя бы простого обезболивающего.
— Да, я знаю, — кивает Малфой. Его лицо уже приобретает розоватый оттенок вместо землистого. — И да, отпустите, пожалуйста, моего сына. Теперь его внимание мне не повредит.
Черт, я до сих пор сжимаю запястья мелкого. Поспешно отпускаю белобрысое чудище, и он принимается растирать места моего захвата.
— Извини, — неловко произношу.
— Все в порядке, — бурчит тот и шагает к отцу.
В августе узнаю, что Игорь Александрович убит.
Волдеморт сообщает об этом за ужином, словно говорит о погоде. Меня передергивает от его равнодушного тона, и приходится прилагать усилия, чтобы скрыть свои чувства. Может быть, Игорь Александрович и казался не таким сильным, как должен быть бывший ученик Дурмстранга, но он выпустил не сто и даже не двести студентов. Он был… он был очень своеобразным. Он был незаметным директором. Я учился в третьем классе, когда его только назначили. Первые полгода никто в школе понять не мог, кто же у нас директор. В Дурмстранге не принято представлять новых преподавателей или директора ученикам, как в Хогвартсе. И только когда Игорь Александрович меня вызвал к себе для разговора и знакомства, я наконец-то узнал, что директором является именно он.
Следующие полгода все ученики, все полторы тысячи пытались взять нового директора на «слабо». Как и всех новичков — в Дурмстранге не место слабакам, будь то даже сам директор. Но…
Язык у Каркарова был подвешен, как надо. А так же он знал о каждом из нас всё. Нет, не так — ВСЁ. Все, что сам ученик даже успел забыть. И даже очень неприглядные вещи, типа обмоченной постели в первом классе. И Игорь Александрович не стеснялся сообщать нападающим на него ученикам, что он знает. Особо наглым он говорил это при свидетелях, иногда даже с подробностями.
Нападки прекратились. А потом оказалось, что помимо неприглядных вещей, директор знал так же и наши слабости, и наши нужды. И их он не высмеивал. Он сумел объяснить родителям Дениса Иванова, что их сыну не место на факультете Боевой Магии, и перевел мальчика на Целительский факультет. Родители, потомственные дурмстранговцы и «бойцы», до этого воспринимавшие склонность их сына к Целительству, как проявление слабости, потом благодарили Игоря Александровича едва ли не со слезами на глазах — Денис Иванов поступил в Московский университет Целительства, Зельеделия и Травологии без экзаменов и окончил его с красным дипломом. А боевой маг из него откровенно был не очень.
И именно Игорь Александрович сумел найти нужные слова, когда умер мой отец.
Постепенно внимание к персоне нового директора ослабело. И о нем вспоминали лишь в случае крайней необходимости. Или же когда он вызывал к себе.
Вызывал к себе он редко. А если вызывал…
Когда человек злится, он обычно кричит. Если же все в порядке, то человек говорит спокойно.
У Игоря Александровича было наоборот. Когда он кричал на нас в классе и даже иногда выдавал подзатыльники, все знали — урок кончится, и он забудет. А вот когда он вызывал провинившегося ученика к себе в директорский кабинет и там начинал мягкий и неторопливый разговор…
То тогда лучше сразу в Омут головой.
И вот теперь этот человек, практически воспитавший меня, как и многих других дурмстранговцев, мертв…
— Виктор, — отвлекает меня от грустных мыслей голос Волдеморта. — Ты опечален?
— Да, милорд, — честно признаюсь.
Сидящие за столом замирают. С моей стороны это явная наглость.
Страница 7 из 71
