Фандом: The Elder Scrolls. Забудь меня, как слишком грустный сон.
Добавить в моё избранное
205 мин, 8 сек 1814
— Слышащая! Даже если первая часть этого идиотского плана удастся, нас напичкают стрелами, едва мы раскроемся! Ты со своей лязгающей штукой не сможешь быстро перестрелять всех, да к тому же, горожане наверняка придут на помощь страже.
— Какие у тебя идеи?
Одна из кружащих поблизости мух села Цицеро прямо на нос; он смахнул её торопливым движением.
— Перебросим мальчика за стену, спокойно заберём лошадей и подберём его с той стороны. Нет! Ты сразу возьмёшь лошадок и будешь дежурить снаружи, я и один справлюсь…
— Один? Раненый? Через пятнадцатифутовую стену?! Даже если ты не истечёшь кровью в процессе, он, — жест рукой на ношу имперца, — почти наверняка умрёт от падения.
— Кто-то совсем недавно хотел его убить.
— Расхотел, кстати, спасибо за это. А насколько бы сейчас было проще вырезать его сердце и спокойно выйти с ним в кармане! Но чёртовы сроки, чёртов план…
— Элис.
Совсем дурацкий цицероновский тон, от которого мурашки бегут по коже. Нечто несвоевременное и весьма неприятное.
— Посмотри на себя, посмотри, где ты. Тебе точно всё это нужно?
Боже. Боги, все, кто меня слышат, сотрите эти пять секунд из памяти.
И как тебе об этом сказать? Что я давно ничего не хочу, двигаюсь по инерции, дёргаю сама себя за ниточки? Там, внутри, давно только эхо, гремит и распирает, и я всё никак не могу его выцарапать, лишь хватаю пальцами воздух. Я потеряла смысл и уже не верю, что когда-нибудь найду.
— Я хочу довести это дело до конца, но могу решать только за себя. Ты всё ещё готов помогать мне?
— Цицерон дурак! — ассасин хлопнул себя по лбу. — Слышащая подумала, что он собирается её бросить! Нет-нет, конечно, нет… Слишком поздно, слишком далеко… Да, ты не можешь решать за меня, но я не вправе сейчас тебя оставить. Клятвы, моя дорогая, на то и клятвы, что их не нарушают никогда — особенно в ту пору, когда этого хочется больше всего. Даже если это означает жертву, которую принести слишком тяжело.
И снова мудрый, храбрый Цицерон перед моим внутренним взором расправил плечи. Когда-то он с такими же — или похожими — мыслями отказался от любимого дела и встал на стражу тела Матери Ночи, пережив смерть всех братьев и сестёр и долгие годы скитаясь по безднам своего разума. Тот выбор был всей его жизнью, но почему он с такой же пылкостью и тоской говорит сейчас?
Мне пришлось включаться в реальность уже на полдороги к воротам. Цицерон тащил меня за руку, как на буксире, удивительно ловко для своего состояния избегая людей. Мы остановились в узкой щели между двух домов, куда не выходили окна ни одного из них, а из-за выпирающих крыш нас укрывала сплошная тень. Отсюда было не больше ста футов до ворот; я уже подумала, что Цицерон решил испробовать мой план, когда он сбросил мальчишку на землю и, вымученно улыбнувшись, сказал:
— Я кое-что придумал. Удержись от глупостей и жди меня здесь.
— В смы…
Конечно, он не соизволил дождаться ответа. Цицеро просто затерялся в толпе у городской черты. От злости я пнула обёрнутое тканью тело и облокотилась о стену, давая себе передышку. И ведь хрен знает, сколько придётся его ждать.
Но этот гад умел быть эффектным. Сразу три здания у самых ворот в одну секунду занялись огнём. Мгновенно началась паника, люди бежали во все стороны, не зная, откуда ждать помощи, пока столбы плотного дыма не спеша взмывали в небо. Но постепенно за криками стали доноситься дельные предложения.
— Колодец! Колодец на площади!
— Слишком далеко, мы не успеем!
— Пусть лошади таскают воду!
— Точно! Лошадей к колодцу!
— Все за вёдрами!
Спустя полминуты Цицеро уже вёл ко мне наших жеребцов. Его ухмылка говорила сама за себя.
— Чёрт, без преувеличения — ты гений!
— Наконец-то ты это признала.
Хаос вокруг набирал обороты. Люди тащили к площади упирающихся лошадей, испуганных пожаром и норовящих сбежать подальше; из окон выкидывали разнообразные ёмкости для воды — вёдра, котлы, бутыли, кувшины, и даже цветочные горшки со спешно выдернутыми растениями. Кто-то в панике выбегал за ворота, другие пытались спасти свои дома от разрастающегося огня или выволакивали из них самое ценное, отдельные личности под шумок занялись мародёрством. Раньше я бы с ужасом думала, сколько бед успела причинить другим ради своих бредовых идей, а сейчас… Пожар — это даже красиво. Торжество неизбежности над наивными глупцами, пытающимися что-то изменить.
В этой беготне никому не было до нас дела. Цицерон склонился над телом… но в попытке закинуть его на плечи опустился рядом, держась за бок.
— Слышащая… — прохрипел он, — кажется, нам пригодятся твои скудные силёнки…
Он тяжело привалился к стене. Ладонь, отнятая от раны, вся была покрыта кровью. Вот так и зарождался истинный символ Тёмного Братства — не чернила на смятой бумаге, а багровая кровь, верный знак насилия и тьмы.
— Какие у тебя идеи?
Одна из кружащих поблизости мух села Цицеро прямо на нос; он смахнул её торопливым движением.
— Перебросим мальчика за стену, спокойно заберём лошадей и подберём его с той стороны. Нет! Ты сразу возьмёшь лошадок и будешь дежурить снаружи, я и один справлюсь…
— Один? Раненый? Через пятнадцатифутовую стену?! Даже если ты не истечёшь кровью в процессе, он, — жест рукой на ношу имперца, — почти наверняка умрёт от падения.
— Кто-то совсем недавно хотел его убить.
— Расхотел, кстати, спасибо за это. А насколько бы сейчас было проще вырезать его сердце и спокойно выйти с ним в кармане! Но чёртовы сроки, чёртов план…
— Элис.
Совсем дурацкий цицероновский тон, от которого мурашки бегут по коже. Нечто несвоевременное и весьма неприятное.
— Посмотри на себя, посмотри, где ты. Тебе точно всё это нужно?
Боже. Боги, все, кто меня слышат, сотрите эти пять секунд из памяти.
И как тебе об этом сказать? Что я давно ничего не хочу, двигаюсь по инерции, дёргаю сама себя за ниточки? Там, внутри, давно только эхо, гремит и распирает, и я всё никак не могу его выцарапать, лишь хватаю пальцами воздух. Я потеряла смысл и уже не верю, что когда-нибудь найду.
— Я хочу довести это дело до конца, но могу решать только за себя. Ты всё ещё готов помогать мне?
— Цицерон дурак! — ассасин хлопнул себя по лбу. — Слышащая подумала, что он собирается её бросить! Нет-нет, конечно, нет… Слишком поздно, слишком далеко… Да, ты не можешь решать за меня, но я не вправе сейчас тебя оставить. Клятвы, моя дорогая, на то и клятвы, что их не нарушают никогда — особенно в ту пору, когда этого хочется больше всего. Даже если это означает жертву, которую принести слишком тяжело.
И снова мудрый, храбрый Цицерон перед моим внутренним взором расправил плечи. Когда-то он с такими же — или похожими — мыслями отказался от любимого дела и встал на стражу тела Матери Ночи, пережив смерть всех братьев и сестёр и долгие годы скитаясь по безднам своего разума. Тот выбор был всей его жизнью, но почему он с такой же пылкостью и тоской говорит сейчас?
Мне пришлось включаться в реальность уже на полдороги к воротам. Цицерон тащил меня за руку, как на буксире, удивительно ловко для своего состояния избегая людей. Мы остановились в узкой щели между двух домов, куда не выходили окна ни одного из них, а из-за выпирающих крыш нас укрывала сплошная тень. Отсюда было не больше ста футов до ворот; я уже подумала, что Цицерон решил испробовать мой план, когда он сбросил мальчишку на землю и, вымученно улыбнувшись, сказал:
— Я кое-что придумал. Удержись от глупостей и жди меня здесь.
— В смы…
Конечно, он не соизволил дождаться ответа. Цицеро просто затерялся в толпе у городской черты. От злости я пнула обёрнутое тканью тело и облокотилась о стену, давая себе передышку. И ведь хрен знает, сколько придётся его ждать.
Но этот гад умел быть эффектным. Сразу три здания у самых ворот в одну секунду занялись огнём. Мгновенно началась паника, люди бежали во все стороны, не зная, откуда ждать помощи, пока столбы плотного дыма не спеша взмывали в небо. Но постепенно за криками стали доноситься дельные предложения.
— Колодец! Колодец на площади!
— Слишком далеко, мы не успеем!
— Пусть лошади таскают воду!
— Точно! Лошадей к колодцу!
— Все за вёдрами!
Спустя полминуты Цицеро уже вёл ко мне наших жеребцов. Его ухмылка говорила сама за себя.
— Чёрт, без преувеличения — ты гений!
— Наконец-то ты это признала.
Хаос вокруг набирал обороты. Люди тащили к площади упирающихся лошадей, испуганных пожаром и норовящих сбежать подальше; из окон выкидывали разнообразные ёмкости для воды — вёдра, котлы, бутыли, кувшины, и даже цветочные горшки со спешно выдернутыми растениями. Кто-то в панике выбегал за ворота, другие пытались спасти свои дома от разрастающегося огня или выволакивали из них самое ценное, отдельные личности под шумок занялись мародёрством. Раньше я бы с ужасом думала, сколько бед успела причинить другим ради своих бредовых идей, а сейчас… Пожар — это даже красиво. Торжество неизбежности над наивными глупцами, пытающимися что-то изменить.
В этой беготне никому не было до нас дела. Цицерон склонился над телом… но в попытке закинуть его на плечи опустился рядом, держась за бок.
— Слышащая… — прохрипел он, — кажется, нам пригодятся твои скудные силёнки…
Он тяжело привалился к стене. Ладонь, отнятая от раны, вся была покрыта кровью. Вот так и зарождался истинный символ Тёмного Братства — не чернила на смятой бумаге, а багровая кровь, верный знак насилия и тьмы.
Страница 35 из 56
