Эликсир жизни

Яксли хмыкнула в своей привычной уже, ехидной манере и заявила:

— Расслабься. О делах Риддла лучше не говорить, себе дороже, — и она кивнула на дверь, как бы напоминая о Бренвенн.

— Не знаю уж, как могла такая тихоня пересечь дорожку Риддлу. Но это не объясняет, почему она и меня подгребла под те же грабли, — с невеселой усмешкой отозвалась Гермиона. — Не считает же Бренвенн нас парой?

Роуз рассмеялась. Порывшись в тумбочке, она достала коробку конфет и пригласила однокурсницу присесть на кровать.

— Ты первая, кто ходил с ним на свидание дважды, — разворачивая цветную обертку, с легким сарказмом сказала она.

Гермиона застонала. Но вкус карамели во рту вдруг напомнил его поцелуй. Такой сладкий, такой вредный для здоровья…

— Ага, краснеешь, — с добрым злорадством отметила Роуз, и девушка фыркнула в ответ.

— Мы были в библиотеке, а не на свидании, — ровно возразила она, поправляя черный подол юбки.

Почему она оделась сегодня так торжественно-мрачно? Только ли из-за того, чтобы не запачкать светлую одежду в сырых закоулках Тайной комнаты?

— Ну, а где ж еще может быть свидание двух заучек? — с показной серьезностью заявила Роуз.

И обе, не выдержав, рассмеялись.

— Ладно, тебя переубедит лишь время, — наконец, сдалась Гермиона и поднялась на ноги. — Пойду-ка я в душ и почитаю перед сном. Общение с Риддлом — это постоянный тест на сообразительность.

— И тебе это нравится, — покивала проницательная слизеринка. — Ему, видимо, тоже.

Гермиона покачала головой и, не желая больше продолжать разговор на столь зыбкую тему, направилась в ванную. А Яксли, естественно, побежала смаковать сплетни.

Мерлин, что же такого непростительного натворила Флинт?

Глава 9. Бремя ответственности

Риддл долго не мог уснуть. Его мысли постоянно возвращались к умной, но странной слизеринке, с которой его связало неожиданно так много. Она была тем подарком судьбы, что он намеревался использовать… по полной программе. Салазар, наверное, Бог все же не просто так придумал женщин. Гермиона держалась с ним спокойно, по-дружески, но в общении с приятелями его никогда не захватывало подобное острейшее ощущение собственной значимости, тотальной избранности. Как будто на всем белом свете есть только ты, и ты один. Когда мужчина признает власть другого мужчины, он вручает последнему лишь свою вассальскую преданность, становясь его слугой. Но когда это делает женщина, она отдается всем существом. Становясь просто — его.

И совершенно неважно, что Гермиона носит под юбкой экзотичный кусок кружавчиков, который он, несомненно, вернет. Чуть позже.

Совсем скоро он увидит это на ней. И просто ее, без этого.

И никакой Блэк ему не помешает.

Мерлин тебя побери, Альфард! Куда ты лезешь?

Риддл не сомневался, что именно однокурсник стоял за всеми этими глупыми, провокационными выходками сестренок Блэк. Даром что Вальбурга с Лукрецией были на два года старше. Хорошо, что хватило ума не вовлекать малолеток Ориона и Сигнуса…

Но почему именно сейчас? Альфард и раньше не одобрял его идеи, своим упорством чуть было не заронив сомнения в некоторые умы по поводу «Вальпургиевых рыцарей». Но никогда не вступал в открытое противостояние. Неужели он что-то свое разглядел в Гермионе? Или, не дай Салазар, подслушал разговор на берегу?

Хуже всего было то, и Альфард это прекрасно понимал, что докатись разборки до прямой конфронтации — все легко списывалось на невинный розыгрыш. На одну из тех дурацких шуток, клоунских выходок, до которых Блэк был так горазд. А, может, все это и было просто тупой, идиотской шуткой?

Как бы то ни было, Том не собирался предпринимать активных действий. Хватит с Блэка амнезии Лукреции. Пусть задумается, если дорожит своими собственными воспоминаниями…

А за это время уже произойдет то немыслимое событие, о котором он днем раньше даже не мог и подумать. За их с Гермионой страстью друг к другу стояло что-то животное, но в то же время глубоко правильное, доведенное до эстетства золотого сечения, до совершенства. Запах девушки, вкус ее бесстыдных губ из глубин подсознания высвобождал вечные инстинкты жизни. А сознание расширялось до бескрайних высот ясного, безоблачного неба. И казалось — одного лишь глотка не доставало, чтобы понять что-то архиважное, приобщиться к главной тайне бытия…

Поскорее бы все случилось. Непривычная одержимость пройдет, он успокоится и займется делами поважнее. И сны…

Том заснул незаметно для себя, следуя за все более и более расплывающейся дымкой мыслей и образов.

Он словно качался на волнах.

— Я люблю тебя, милый. Ты нужен мне.

Голос матери лился мягко, успокаивал, обволакивал, укутывал теплом. Тело и сознание пребывали в бесконечной неге, райском блаженстве. Это чувство все длилось и длилось, без конца и без края.