Фандом: Гарри Поттер. Гермиона, Том Риддл. Лучшие ученики, экстраординарные умы. Возможно ли выиграть войну, победив в битве? Сработает ли план Гермионы?
Добавить в моё избранное
409 мин, 29 сек 14646
И даже начало казаться вечностью.
И тут мир словно перевернулся. Все сотрясалось вокруг, клокотало кошмарными конвульсиями, живым воплощением инфернального ужаса. Безысходность. Так хочется жить! Как вернуть потерянный рай? Мама!
— Я здесь, милый. Потерпи. Все временно, все закончится. Нужно только подождать. Доверься мне и самому себе, мой храбрый мальчик. Любое горе не вечно.
Слова матери, тот светлый поток чувств, что они несли, помогли ему постепенно расслабиться и без дрожи ожидать своей участи. Больше всего пугала именно неизвестность. Даже с самым страшным кошмаром можно было справиться, если иметь представление о его истоках и природе. Но слова и чувства матери являлись для ребенка фактически тем же генератором покоя, что и знание.
И ад, действительно, кончился. Но вовсе не возвращением в покой и защищенность. Кто выдумал дуализм, тот был прав, но в то же время как жестоко ошибался! За рай нужно было бороться.
Он чувствовал, как мощная волна несет его куда-то вовне, от маминой защищенности, от привычного тепла. Было тесно, узко, активно. А в конце — вновь неопределенность.
— Мой милый, уже совсем недолго. Не сдавайся, мы справимся вместе. Я буду любить тебя, где бы ты ни был, родной. Ты скоро обретешь новый мир, неизведанный и прекрасный.
Он был не один в мучительной борьбе…
И вдруг границы континуума расширились в немыслимую бесконечность. Острое чувство пространства. Ослепительный свет. Мир огромен!
Он ощутил нежные руки, тепло, что-то очень приятное на губах. Защищенность и покой. Бояться нечего.
— Весь мир открыт для тебя, Том. Все дороги тебе по силам. Нужно только принять свободу.
Гермиона долго не могла прийти в себя после памятного сна Тома Риддла. На другой день она вновь подкинула ему порошок сновидений, но мелкие кошмарики из приютской жизни последующих ночей не могли затмить в ее голове ошеломительную сцену родов. Появления на свет живого существа. По совместительству — душегуба.
Ее саму чуть не скрутила страшная боль. Еще бы, веселая роль его мамочки. Но что это было, запоздало проснувшийся талант к эмпатии? Ощущения Меропы?
Да, она могла поздравить себя, теперь парень получил позитивный опыт по всем четырем пренатальным матрицам. По всем стадиям родового процесса, который потом копировался в поведение человека в аналогичных ситуациях, в его восприятие мира. Теперь у Риддла частично отсутствовало негативное импринтирование. Что не могло не повлиять коренным образом на его мироощущение. А логика впоследствии должна была ему объяснить, почему он чувствовал именно так. Сам человек мог убедить себя куда лучше всех окружающих вместе взятых.
Но как бы то ни было, после выхода из сновидения парня Гермиона почувствовала острые рвотные позывы. Ринувшись в туалет, она едва успела наклониться, чтобы проблевать ужин не на пол.
А потом вдруг поняла, что просто не может. Не может продолжать этот фарс. Вся пресловутая гриффиндорская решимость вдруг покинула ее в тот момент, когда была нужнее всего. Закон подлости. Ну, почему не взять себя в руки?
Одно дело играться просто так, а другое… она поняла, осознала во всей нелицеприятной наготе тот факт, что взяла на себя ответственность за жизнь. Реальную, настоящую жизнь, к появлению которой на свет таким нестандартным образом стала причастна. Не важно, что это жизнь извращенца, помешанного на садизме.
И что же делать? Покинуть Хогвартс навсегда? Убежать в Америку к «родственничкам»? На Северный полюс? В пещеру Равенкло?
А тут еще последней каплей стала пропажа ее любимых кружевных трусиков. И так нормального белья в этой отсталости не наблюдалось…
Том догнал ее в подземельях на пути с зельеварения. Потянул за руку в какое-то ответвление коридора, о существовании которого Гермиона и не догадывалась. Два дня они практически не общались, лишь пару раз спешно поцеловались, скрывшись за библиотечными полками. Если бы не порошок сновидений, девушка и тогда бы улизнула. Она старалась незаметно избегать его, да и Риддл, похоже, был занят своими делами.
Но сейчас Гермиона бессильно чувствовала, как ее спину накрепко прижали к каменному холоду стены. Порывистый поцелуй на губах. Настойчивые пальцы приподняли подбородок.
Потребовалось не усилие — сверхусилие — чтобы Гермиона смогла встретить взгляд до боли знакомых глаз. Зелено-синие, пронзительные, они смотрели на нее в упор, не давая права на побег. И мелькала в них за ледяной хрустальной завесой какая-то искра озабоченности, вопроса, посвященная только ей и ей одной. Девушка вдруг отчаянно поняла, что уйди она теперь, эти глаза будут преследовать ее всю жизнь. Не багровые глаза Волдеморта, а вот эти, холодно-пьянящие, огненно-испытующие глаза Тома Риддла. Человека, чью судьбу она осмелилась взять в свои руки.
И в этот момент она осознала, что ответственность — это не пустое слово, которым прикрывают свое нежелание вмешиваться, свое бессилие.
И тут мир словно перевернулся. Все сотрясалось вокруг, клокотало кошмарными конвульсиями, живым воплощением инфернального ужаса. Безысходность. Так хочется жить! Как вернуть потерянный рай? Мама!
— Я здесь, милый. Потерпи. Все временно, все закончится. Нужно только подождать. Доверься мне и самому себе, мой храбрый мальчик. Любое горе не вечно.
Слова матери, тот светлый поток чувств, что они несли, помогли ему постепенно расслабиться и без дрожи ожидать своей участи. Больше всего пугала именно неизвестность. Даже с самым страшным кошмаром можно было справиться, если иметь представление о его истоках и природе. Но слова и чувства матери являлись для ребенка фактически тем же генератором покоя, что и знание.
И ад, действительно, кончился. Но вовсе не возвращением в покой и защищенность. Кто выдумал дуализм, тот был прав, но в то же время как жестоко ошибался! За рай нужно было бороться.
Он чувствовал, как мощная волна несет его куда-то вовне, от маминой защищенности, от привычного тепла. Было тесно, узко, активно. А в конце — вновь неопределенность.
— Мой милый, уже совсем недолго. Не сдавайся, мы справимся вместе. Я буду любить тебя, где бы ты ни был, родной. Ты скоро обретешь новый мир, неизведанный и прекрасный.
Он был не один в мучительной борьбе…
И вдруг границы континуума расширились в немыслимую бесконечность. Острое чувство пространства. Ослепительный свет. Мир огромен!
Он ощутил нежные руки, тепло, что-то очень приятное на губах. Защищенность и покой. Бояться нечего.
— Весь мир открыт для тебя, Том. Все дороги тебе по силам. Нужно только принять свободу.
Гермиона долго не могла прийти в себя после памятного сна Тома Риддла. На другой день она вновь подкинула ему порошок сновидений, но мелкие кошмарики из приютской жизни последующих ночей не могли затмить в ее голове ошеломительную сцену родов. Появления на свет живого существа. По совместительству — душегуба.
Ее саму чуть не скрутила страшная боль. Еще бы, веселая роль его мамочки. Но что это было, запоздало проснувшийся талант к эмпатии? Ощущения Меропы?
Да, она могла поздравить себя, теперь парень получил позитивный опыт по всем четырем пренатальным матрицам. По всем стадиям родового процесса, который потом копировался в поведение человека в аналогичных ситуациях, в его восприятие мира. Теперь у Риддла частично отсутствовало негативное импринтирование. Что не могло не повлиять коренным образом на его мироощущение. А логика впоследствии должна была ему объяснить, почему он чувствовал именно так. Сам человек мог убедить себя куда лучше всех окружающих вместе взятых.
Но как бы то ни было, после выхода из сновидения парня Гермиона почувствовала острые рвотные позывы. Ринувшись в туалет, она едва успела наклониться, чтобы проблевать ужин не на пол.
А потом вдруг поняла, что просто не может. Не может продолжать этот фарс. Вся пресловутая гриффиндорская решимость вдруг покинула ее в тот момент, когда была нужнее всего. Закон подлости. Ну, почему не взять себя в руки?
Одно дело играться просто так, а другое… она поняла, осознала во всей нелицеприятной наготе тот факт, что взяла на себя ответственность за жизнь. Реальную, настоящую жизнь, к появлению которой на свет таким нестандартным образом стала причастна. Не важно, что это жизнь извращенца, помешанного на садизме.
И что же делать? Покинуть Хогвартс навсегда? Убежать в Америку к «родственничкам»? На Северный полюс? В пещеру Равенкло?
А тут еще последней каплей стала пропажа ее любимых кружевных трусиков. И так нормального белья в этой отсталости не наблюдалось…
Том догнал ее в подземельях на пути с зельеварения. Потянул за руку в какое-то ответвление коридора, о существовании которого Гермиона и не догадывалась. Два дня они практически не общались, лишь пару раз спешно поцеловались, скрывшись за библиотечными полками. Если бы не порошок сновидений, девушка и тогда бы улизнула. Она старалась незаметно избегать его, да и Риддл, похоже, был занят своими делами.
Но сейчас Гермиона бессильно чувствовала, как ее спину накрепко прижали к каменному холоду стены. Порывистый поцелуй на губах. Настойчивые пальцы приподняли подбородок.
Потребовалось не усилие — сверхусилие — чтобы Гермиона смогла встретить взгляд до боли знакомых глаз. Зелено-синие, пронзительные, они смотрели на нее в упор, не давая права на побег. И мелькала в них за ледяной хрустальной завесой какая-то искра озабоченности, вопроса, посвященная только ей и ей одной. Девушка вдруг отчаянно поняла, что уйди она теперь, эти глаза будут преследовать ее всю жизнь. Не багровые глаза Волдеморта, а вот эти, холодно-пьянящие, огненно-испытующие глаза Тома Риддла. Человека, чью судьбу она осмелилась взять в свои руки.
И в этот момент она осознала, что ответственность — это не пустое слово, которым прикрывают свое нежелание вмешиваться, свое бессилие.
Страница 35 из 119
