Придуманные истории

Ей вообще надоело исполнять бесконечные желания Костика — как будто она не замуж вышла, а в рабство попала. Внезапно на кухне воцаряется тишина.

— Что случилось? — неосторожно спрашивает Алиса.

— Где ты витаешь? — медленно интересуется Костик, со звоном швыряя вилку на тарелку и поднимаясь со стула. — Тебе что, мало дня наедине с собой, чтобы подумать обо всем, на что способны твои мозги?

Его слова больно задевают Алису, но она испуганно молчит, сжимая в пальцах подол домашнего платья.

— Отвечай мне! — Костик рывком подлетает к ней и отвешивает пощечину. — Дура! Никакой пользы от тебя. Все тебе готовое — только что и дел, за домом следить и мужу угождать, а ты и с этим справиться не можешь!

Он выходит из кухни, и Алиса, глотая слезы, бежит за ним в коридор, цепляется за его руки и умоляет не уходить.

— Я исправлюсь, обещаю, только не уходи, пожалуйста, — просит она.

Но Костик только отталкивает ее и, срывая с вешалки пальто, бросает:

— Пора с тобой что-то делать, — потом выходит, хлопнув дверью.

Алиса опускается на колени и беззвучно рыдает, опасаясь, что Костик вернется, и тогда ей достанется еще сильнее. А еще Алиса жутко боится того, что именно он собирается с ней делать. Теперь, когда в ее жизнь больше не осталось никого дорогого, кроме Костика, она чувствует себя как никогда одинокой и ненужной. И лишь потому, наверное, не собирает чемоданы и не уходит.

Успокаивается, поднимается на ноги, убирается на кухне, приводит себя в порядок. Она знает, что такие вспышки бывают у Костика часто — он вернется ночью, от него будет пахнуть тошнотворно-сладкими женскими духами. Он растолкает ее, несмотря на протесты, и напомнит о «супружеском долге». А утром все снова станет как прежде.

Алиса уже не помнит, когда начался этот замкнутый круг, но точно знает, что выхода из него нет. Поэтому уже давно привыкла принимать все как данность.

История третья

Богдан никогда не любил шумные празднества — посидеть с друзьями возле костра под коньяк и шашлыки ему казалось куда приятнее. Собственно, потому он и предпочитал сбегать со всех семейных посиделок. И лето проводить в деревне ему тоже было куда более по душе.

Но всегда случаются ситуации, от которых нельзя просто сбежать. Богдану только недавно стукнуло тридцать два, и ему казалось, что теперь впереди целая жизнь, не меньше. Разве люди умирают в пятьдесят? Нет, конечно, не умирают.

Но спустя всего полтора месяца после его дня рождения, который, по старой традиции, Богдан отмечал с друзьями на природе, поздно вечером в его квартире раздался телефонный звонок. И было что-то в этом звуке тревожное, заставившее сердце биться в разы быстрее.

Звонил отец — мать попала под машину и в тяжелом состоянии поступила в реанимацию. Богдан сорвался из дома. Как добрался до больницы, не помнил в упор — только тошнотно-зеленые стены, снующих медсестер и писк приборов. И отца, разом постаревшего лет на десять.

Потом были несколько бессонных ночей, литры кофе, нескончаемые перекуры. Приезжали друзья, пытались поддержать, да что толку от этой поддержки, когда самый дорогой человек на грани смерти?

Богдан очень хорошо запомнил тот момент, когда к ним с отцом вышел врач в длинном белом халате — отчего-то показалось, что такой длинной одежды на самом деле не бывает. Врач каждым жестом выражал настолько безграничную скорбь, что мог ничего и не говорить — и так все всё поняли.

В палате было слишком темно — по крайней мере, так казалось Богдану. Он сжимал руку матери, что-то беззвучно шептал. Но точно не просил вернуться — наверное, за время, проведенное в больнице, успел смириться и отпустить. В глубине души он знал, что домой мама уже не вернется.

Отцу было тяжелее, и Богдан изо всех сил старался его поддержать, но что он, собственно, мог? Как заменить человеку родную душу? Никак.

Потом начался ад — похороны, деньги, нервотрепка. На самом деле, ужасна не столько смерть близкого человека, сколько то, что она влечет. Потому что человека можно отпустить — ему уже ни до чего нет дела. Он умер, и это все, с концами, бесповоротно. Можно сколько угодно убиваться по нему или жить дальше — это уже каждый решает для себя. Но есть еще куча малоприятных дел, которые сваливаются на плечи скорбящим, и вот это куда страшнее.

Богдан все взял на себя — понимал, что отцу было явно не до того. Пройдя через все инстанции, заплатив кучу денег и организовав похороны, Богдан внезапно почувствовал, что выжат — настолько, что даже не может скорбеть. Потому, наверное, и сидел на поминках отдельно от всех — у самого выхода из столовки, чтобы удобнее было бегать курить на улицу. Ни с кем не разговаривал, ни на кого не смотрел. Мечтал только добраться домой поскорее. Все же даже вынужденные посиделки — а иначе это сборище он и назвать не мог — не могли заставить его задержаться надолго.