Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Графиня Корделия замечает, что ее муж и его секретарь неравнодушны друг к другу, но и у секретаря есть своя тайна, которую он поклялся скрывать… Однако она — бетанка, и ее отношение к обязательной моногамности брака далеко от традиционного, поэтому она пытается взять ситуацию в свои руки.
Добавить в моё избранное
135 мин, 2 сек 1165
— Если это секрет Империи, это — долг, который ты клялся исполнить. Но, Аркадий, обещай мне одно. Что ты никогда не пострадаешь, стараясь не выдать этот секрет. Тогда я сам себе не прощу. Не смогу. Если об этом станет известно — случится всего лишь скандал. Он не стоит ни капли твоей крови и ни одной слезы, если до такого дойдет.
«Я бы умер за тебя тысячу раз, прежде чем ты попросил бы меня об этом — потому что ты никогда бы не попросил». И все же это требование было резонным — просчитанный риск в области, в которой Эйрел разбирался лучше него. И на его просьбу Аркадий никогда бы не ответил отказом.
— Да. Клянусь.
Эйрел удовлетворенно кивнул.
Аркадий, пьяный от обожания, рискнул спросить:
— А как ты? Тебя когда-нибудь?
Уже заговорив, он вспомнил давние истории, которые и делали этот вопрос таким ужасным, и осекся. Однако Эйрел выглядел сейчас задумчивым, а не оскорбленным.
— Нет. Под фаст-пентой меня не допрашивали никогда. Я сам предложил это сделать, после Комарры, — его взгляд стал рассеянным, он прищурился, хотя отнюдь не в улыбке, помолчал и прибавил: — Точнее, потребовал. Сперва у Негри, а когда он ответил, что я и так уже признался и все это пустая трата времени — отправился требовать у самого императора. Он отказался даже говорить со мною — назвал меня Негри «младшим сынком Петра» и потребовал выставить вон, словно собаку, которая не умеет себя вести в доме.
— В тот момент я понимал только одно: мне отказывают в возможности восстановить мою честь. В убийстве политофицера я уже признался — хотя с таким количеством свидетелей мое признание было пустой формальностью — а ни в каких других преступлениях меня после Солстисской Бойни официально не обвиняли. Но я хотел оправдаться в другом. Хотел ответить на вопрос, за что я его убил, под фаст-пентой, чтобы никто не смел обвинить меня во лжи. Но в конце концов я понял, что это бесполезно. Те, кто не поверил моему слову Форкосигана, не поверят и протоколам допроса под фаст-пентой, посчитав что я пытаюсь себя обелить. А со временем все стало только хуже. Теперь я храню слишком много тайн, и количество людей, в присутствии которых я мог бы быть допрошен под фаст-пентой, стремится к нулю. Никто не примет в подтверждение моих слов ни свидетельство Корделии, ни Саймона.
Это не был буквальный ответ на его бездумно заданный вопрос — но именно то, что Аркадий за него заслужил и даже более того. Аркадий мягко стиснул пальцы на запястье Эйрела. Эйрел взглянул ему в лицо, глаза в глаза, и Аркадий постарался взглядом передать, какой честью для него стало его доверительное признание. Даже если это лишь доля того, чем он поделился бы с человеком, с которым знаком достаточно долго, чтобы тот заслужил его полное доверие.
Эйрел слегка покачал головой.
— Фаст-пента ни к чему, когда человек хочет поделиться сам, — тихо пробормотал он. Его рука все еще лежала на сердце Аркадия, и большой палец прочертил короткую дугу на его коже, словно отмечая границы. — Можешь спросить, если хочешь. У тебя есть право многое про меня знать. И я этого хочу. Спроси меня о чем угодно, и я отвечу тебе всю правду, насколько смогу.
Аркадий постарался дышать ровно, но сердце у него забилось так, что Эйрел наверняка должен был это почувствовать. Это тоже проверка — тем более важная, что Эйрел не собирается его проверять. Эйрел изо дня в день живет в мире, где испытанием становится все, где награда за успех — следующая задача, потом еще, и еще, а о наказании за ошибку страшно даже помыслить. Аркадий задумался, что же он на самом деле хочет узнать, что осмелится или не осмелится спросить, какой правды он хочет от Эйрела — и вдруг обнаружил, что все очень просто. Чудесно просто, хотя всего четверть часа назад он и представить не мог, что ему хватит безрассудства задать такой вопрос. Он положил руку Эйрелу на плечо, повернулся на бок, поглядел ему прямо в лицо.
— Все что я хочу знать, — твердо заявил Аркадий, — это то, собираешься ли ты остаться здесь со мной на ночь.
Лицо Эйрела просияло в улыбке — настоящей, яркой, как солнце, и он с очередным поцелуем опрокинул Аркадия на спину, вминая его в матрас.
— Да, Аркадий, — тихо проговорил он. — Да.
Дневная жара достигла почти такого же накала, как дома, на Колонии Бета — хотя в глубине души Корделия подозревала, что настоящую бетанскую жару она уже успела позабыть — когда она спустилась к берегу озера в поисках Эйрела. Он сидел на краю причала, одетый во что-то непрезентабельно домашнее, и болтал босыми ногами над водой. Одной рукой он придерживал лежащую рядом большую плоскую стопку одежды. Даже со спины Корделия могла угадать выражение его лица: полнейшее довольство и расслабленность.
Корделия присела по правую руку от него, так же свесив ноги. В этом году вода в озере стояла достаточно высоко: Корделия могла бы зацепить поверхность пальцами ноги, если бы подалась вперед и специально вытянула ступню.
«Я бы умер за тебя тысячу раз, прежде чем ты попросил бы меня об этом — потому что ты никогда бы не попросил». И все же это требование было резонным — просчитанный риск в области, в которой Эйрел разбирался лучше него. И на его просьбу Аркадий никогда бы не ответил отказом.
— Да. Клянусь.
Эйрел удовлетворенно кивнул.
Аркадий, пьяный от обожания, рискнул спросить:
— А как ты? Тебя когда-нибудь?
Уже заговорив, он вспомнил давние истории, которые и делали этот вопрос таким ужасным, и осекся. Однако Эйрел выглядел сейчас задумчивым, а не оскорбленным.
— Нет. Под фаст-пентой меня не допрашивали никогда. Я сам предложил это сделать, после Комарры, — его взгляд стал рассеянным, он прищурился, хотя отнюдь не в улыбке, помолчал и прибавил: — Точнее, потребовал. Сперва у Негри, а когда он ответил, что я и так уже признался и все это пустая трата времени — отправился требовать у самого императора. Он отказался даже говорить со мною — назвал меня Негри «младшим сынком Петра» и потребовал выставить вон, словно собаку, которая не умеет себя вести в доме.
— В тот момент я понимал только одно: мне отказывают в возможности восстановить мою честь. В убийстве политофицера я уже признался — хотя с таким количеством свидетелей мое признание было пустой формальностью — а ни в каких других преступлениях меня после Солстисской Бойни официально не обвиняли. Но я хотел оправдаться в другом. Хотел ответить на вопрос, за что я его убил, под фаст-пентой, чтобы никто не смел обвинить меня во лжи. Но в конце концов я понял, что это бесполезно. Те, кто не поверил моему слову Форкосигана, не поверят и протоколам допроса под фаст-пентой, посчитав что я пытаюсь себя обелить. А со временем все стало только хуже. Теперь я храню слишком много тайн, и количество людей, в присутствии которых я мог бы быть допрошен под фаст-пентой, стремится к нулю. Никто не примет в подтверждение моих слов ни свидетельство Корделии, ни Саймона.
Это не был буквальный ответ на его бездумно заданный вопрос — но именно то, что Аркадий за него заслужил и даже более того. Аркадий мягко стиснул пальцы на запястье Эйрела. Эйрел взглянул ему в лицо, глаза в глаза, и Аркадий постарался взглядом передать, какой честью для него стало его доверительное признание. Даже если это лишь доля того, чем он поделился бы с человеком, с которым знаком достаточно долго, чтобы тот заслужил его полное доверие.
Эйрел слегка покачал головой.
— Фаст-пента ни к чему, когда человек хочет поделиться сам, — тихо пробормотал он. Его рука все еще лежала на сердце Аркадия, и большой палец прочертил короткую дугу на его коже, словно отмечая границы. — Можешь спросить, если хочешь. У тебя есть право многое про меня знать. И я этого хочу. Спроси меня о чем угодно, и я отвечу тебе всю правду, насколько смогу.
Аркадий постарался дышать ровно, но сердце у него забилось так, что Эйрел наверняка должен был это почувствовать. Это тоже проверка — тем более важная, что Эйрел не собирается его проверять. Эйрел изо дня в день живет в мире, где испытанием становится все, где награда за успех — следующая задача, потом еще, и еще, а о наказании за ошибку страшно даже помыслить. Аркадий задумался, что же он на самом деле хочет узнать, что осмелится или не осмелится спросить, какой правды он хочет от Эйрела — и вдруг обнаружил, что все очень просто. Чудесно просто, хотя всего четверть часа назад он и представить не мог, что ему хватит безрассудства задать такой вопрос. Он положил руку Эйрелу на плечо, повернулся на бок, поглядел ему прямо в лицо.
— Все что я хочу знать, — твердо заявил Аркадий, — это то, собираешься ли ты остаться здесь со мной на ночь.
Лицо Эйрела просияло в улыбке — настоящей, яркой, как солнце, и он с очередным поцелуем опрокинул Аркадия на спину, вминая его в матрас.
— Да, Аркадий, — тихо проговорил он. — Да.
Дневная жара достигла почти такого же накала, как дома, на Колонии Бета — хотя в глубине души Корделия подозревала, что настоящую бетанскую жару она уже успела позабыть — когда она спустилась к берегу озера в поисках Эйрела. Он сидел на краю причала, одетый во что-то непрезентабельно домашнее, и болтал босыми ногами над водой. Одной рукой он придерживал лежащую рядом большую плоскую стопку одежды. Даже со спины Корделия могла угадать выражение его лица: полнейшее довольство и расслабленность.
Корделия присела по правую руку от него, так же свесив ноги. В этом году вода в озере стояла достаточно высоко: Корделия могла бы зацепить поверхность пальцами ноги, если бы подалась вперед и специально вытянула ступню.
Страница 35 из 37
