Фандом: Гарри Поттер. Стереотип — метафора относительно мышления, устоявшееся отношение к происходящим событиям, действиям, поступкам. Грегори Гойл познает это на собственном опыте.
Добавить в моё избранное
8 мин, 51 сек 192
От стереотипов сложно, иногда невозможно избавиться.»
Любой поступок, сделанный вопреки стереотипам, завораживает, привлекает, но может и вызвать ярость. Не только от непонимания, но и от невозможности самим поступить таким же образом«.»
Гойл ничего не понимал, но все равно читал — больше лишь потому, что ему было скучно. Сначала он опасался насмешек Малфоя, но потом понял, что ему на них наплевать.
Приближался Святочный бал, и все отчаянно суетились, стеснялись, притворялись, кокетничали и даже искренне переживали. Вся школа гудела и тряслась, и только Гойлу была безразлична вся эта возня. На бал допускались студенты с четвертого курса, хотя разрешалось пригласить партнера из младших классов. Гойлу было решительно все равно.
А нелепая девочка попалась на пути снова — несмотря на мороз, она влетела в школьные двери с улицы в одной мантии и, как показалось Гойлу, была босиком. Потом он рассмотрел, что на ней все же какие-то странные туфли, летние, из веревочек.
— Мои сапожки, наверное, снова украли нарглы, — пояснила она, заметив, как Гойл уставился на ее ноги.
— Тебе же холодно, — ошалело произнес Гойл. Почему-то ему в этот момент безумно захотелось накинуть ей что-нибудь теплое на озябшие на плечи.
— Да, — пожала плечами девочка, — но мне ведь все равно вернут сапоги, если я попрошу. И мне не будет больше холодно. Ты поможешь? — И она протянула совершенно потерянному Гойлу листок пергамента со списком украденных вещей.
Гойл сам не помнил, как повесил список на стену, повыше, и девочка обрадованно запрыгала.
— Спасибо! — прощебетала она. — Ты такой добрый! Только грустный. Наверное, ты совсем один?
Гойл услышал за спиной настороженный шепот и почувствовал, как в него вонзились чьи-то любопытные взгляды.
— Я не один! — буркнул он. — Полоумная дура.
— Меня зовут Луна, — услышал он вслед.
Срывать только что повешенный пергамент он не стал.
На Святочный бал он явился привычно — немым сопровождением Малфоя. Такой же немой и привычный Крэбб стоял рядом. Девочки из Рэйвенкло не было — конечно, она была слишком мала для того, чтобы прийти самой, и слишком странной для того, чтобы ее кто-то пригласил.
Гойл не спал несколько ночей, думая, как он мог бы это сделать — пригласить ее на бал. А потом, сам того от себя не ожидая, поделился наболевшей мыслью с Крэббом.
— Ты что, — отшатнулся тот. — Не надо. — Помолчал и добавил: — Драко не говори. И я не скажу. Лучше вообще молчать… Проще.
Гойл чувствовал, что что-то идет не так. Именно чувствовал — понять он не мог. И дело было даже не в малышке, которая почти босая бегала по снегу, и не в ее удивительном взгляде, который пронзал насквозь. Дело было совсем в другом — ему хотелось сломать что-то как будто в себе самом. Но что — он не знал.
Поттер снова отличился в Турнире, и Малфой был готов расколотить собственную голову о стену гостиной. В школьном коридоре Гойл увидел ухмыляющегося студента Рэйвенкло, который нес в руке те самые веревочные туфельки, ехидно ухмыляясь. Гойл молча схватил его за шиворот и легонько тряхнул, отобрал туфли — это было совсем не сложно, а потом, сам не зная, как это объяснить, а главное, не понимая, как у него получилось такое сложное заклинание, отправил туфли в башню Рэйвенкло.
— Это был он, он отобрал у меня туфли Лавгуд и чуть не избил, этот тупица из Слизерина, — услышал он шепот несколько дней спустя.
Гойл ни на что не обижался. Наверное, он просто привык.
— Привет! — услышал он ее голос и вздрогнул от неожиданности. — Смотри, — она показала ему какое-то тщедушное растение на бледной, тонкой ладони. — Он рос прямо под снегом. Я нашла его возле хижины Хагрида, но он не знает, как называется этот цветок. Я иду к профессору Спраут, чтобы узнать у нее. Хочешь, пойдем вместе?
Гойл молчал.
— Ладно, — легко согласилась Луна на его молчание. — Я потом тебе расскажу. Хорошо?
Она повернулась, а Гойл неожиданно крикнул ей вслед:
— Я тупой?
Луна оглянулась, в ее взгляде легко читалось недоумение.
— Нет, — протянула она, подошла и коснулась руки Гойла своей худенькой, прозрачной рукой. Гойл замер — ему показалось, что он просто раздавит ее, если попытается коснуться ее в ответ. — Что ты! Это такая глупость, кто ее тебе сказал? Ты милый, у тебя доброе сердце! Ты просто запутался! Хочешь, я помогу тебе? — она смотрела с таким сочувствием, что у Гойла болезненно защемило что-то внутри. И ему очень хотелось ответить «да», но вместо этого он снова молчал. — Знаешь, мы иногда не можем справиться сами с нашими мозгошмыгами. Они все кружат и кружат, кружат и кружат, и никак не могут разорвать этот круг, пока кто-нибудь не выпустит их на волю. Сначала я думала, что они нам нужны, а сейчас поняла — их бывает слишком уж много. Они появляются, когда тебе одиноко…
Любой поступок, сделанный вопреки стереотипам, завораживает, привлекает, но может и вызвать ярость. Не только от непонимания, но и от невозможности самим поступить таким же образом«.»
Гойл ничего не понимал, но все равно читал — больше лишь потому, что ему было скучно. Сначала он опасался насмешек Малфоя, но потом понял, что ему на них наплевать.
Приближался Святочный бал, и все отчаянно суетились, стеснялись, притворялись, кокетничали и даже искренне переживали. Вся школа гудела и тряслась, и только Гойлу была безразлична вся эта возня. На бал допускались студенты с четвертого курса, хотя разрешалось пригласить партнера из младших классов. Гойлу было решительно все равно.
А нелепая девочка попалась на пути снова — несмотря на мороз, она влетела в школьные двери с улицы в одной мантии и, как показалось Гойлу, была босиком. Потом он рассмотрел, что на ней все же какие-то странные туфли, летние, из веревочек.
— Мои сапожки, наверное, снова украли нарглы, — пояснила она, заметив, как Гойл уставился на ее ноги.
— Тебе же холодно, — ошалело произнес Гойл. Почему-то ему в этот момент безумно захотелось накинуть ей что-нибудь теплое на озябшие на плечи.
— Да, — пожала плечами девочка, — но мне ведь все равно вернут сапоги, если я попрошу. И мне не будет больше холодно. Ты поможешь? — И она протянула совершенно потерянному Гойлу листок пергамента со списком украденных вещей.
Гойл сам не помнил, как повесил список на стену, повыше, и девочка обрадованно запрыгала.
— Спасибо! — прощебетала она. — Ты такой добрый! Только грустный. Наверное, ты совсем один?
Гойл услышал за спиной настороженный шепот и почувствовал, как в него вонзились чьи-то любопытные взгляды.
— Я не один! — буркнул он. — Полоумная дура.
— Меня зовут Луна, — услышал он вслед.
Срывать только что повешенный пергамент он не стал.
На Святочный бал он явился привычно — немым сопровождением Малфоя. Такой же немой и привычный Крэбб стоял рядом. Девочки из Рэйвенкло не было — конечно, она была слишком мала для того, чтобы прийти самой, и слишком странной для того, чтобы ее кто-то пригласил.
Гойл не спал несколько ночей, думая, как он мог бы это сделать — пригласить ее на бал. А потом, сам того от себя не ожидая, поделился наболевшей мыслью с Крэббом.
— Ты что, — отшатнулся тот. — Не надо. — Помолчал и добавил: — Драко не говори. И я не скажу. Лучше вообще молчать… Проще.
Гойл чувствовал, что что-то идет не так. Именно чувствовал — понять он не мог. И дело было даже не в малышке, которая почти босая бегала по снегу, и не в ее удивительном взгляде, который пронзал насквозь. Дело было совсем в другом — ему хотелось сломать что-то как будто в себе самом. Но что — он не знал.
Поттер снова отличился в Турнире, и Малфой был готов расколотить собственную голову о стену гостиной. В школьном коридоре Гойл увидел ухмыляющегося студента Рэйвенкло, который нес в руке те самые веревочные туфельки, ехидно ухмыляясь. Гойл молча схватил его за шиворот и легонько тряхнул, отобрал туфли — это было совсем не сложно, а потом, сам не зная, как это объяснить, а главное, не понимая, как у него получилось такое сложное заклинание, отправил туфли в башню Рэйвенкло.
— Это был он, он отобрал у меня туфли Лавгуд и чуть не избил, этот тупица из Слизерина, — услышал он шепот несколько дней спустя.
Гойл ни на что не обижался. Наверное, он просто привык.
— Привет! — услышал он ее голос и вздрогнул от неожиданности. — Смотри, — она показала ему какое-то тщедушное растение на бледной, тонкой ладони. — Он рос прямо под снегом. Я нашла его возле хижины Хагрида, но он не знает, как называется этот цветок. Я иду к профессору Спраут, чтобы узнать у нее. Хочешь, пойдем вместе?
Гойл молчал.
— Ладно, — легко согласилась Луна на его молчание. — Я потом тебе расскажу. Хорошо?
Она повернулась, а Гойл неожиданно крикнул ей вслед:
— Я тупой?
Луна оглянулась, в ее взгляде легко читалось недоумение.
— Нет, — протянула она, подошла и коснулась руки Гойла своей худенькой, прозрачной рукой. Гойл замер — ему показалось, что он просто раздавит ее, если попытается коснуться ее в ответ. — Что ты! Это такая глупость, кто ее тебе сказал? Ты милый, у тебя доброе сердце! Ты просто запутался! Хочешь, я помогу тебе? — она смотрела с таким сочувствием, что у Гойла болезненно защемило что-то внутри. И ему очень хотелось ответить «да», но вместо этого он снова молчал. — Знаешь, мы иногда не можем справиться сами с нашими мозгошмыгами. Они все кружат и кружат, кружат и кружат, и никак не могут разорвать этот круг, пока кто-нибудь не выпустит их на волю. Сначала я думала, что они нам нужны, а сейчас поняла — их бывает слишком уж много. Они появляются, когда тебе одиноко…
Страница 2 из 3
