Фандом: Средиземье Толкина. Леголас, отвергнутый Трандуилом, уезжает из родного Лихолесья в Ривенделл, надеясь обрести покой и утешение в обители мудрого лорда Элронда. Он дал себе слово вернуться к благочестивой жизни и навсегда забыть о порочных наслаждениях дворца. Но, как это всегда бывает, с самого начала всё пошло не так, и Ривенделл оказывается полон самых разнообразных соблазнов, перед которыми наш принц не в силах устоять.
Добавить в моё избранное
83 мин, 33 сек 2715
— А, вот ты про что. Так это ж орочий полк твоего батюшки. Забыл, что ли? Сегодня утром прибыл.
— Орочий полк? — повторил Леголас. — Какой еще орочий полк?
— Полк, полностью сформированный из сыновей короля Трандуила от его любовников-орков, — объяснил Глорфиндель. Леголас вгляделся в его лицо, подумав, что он шутит, — но Глорфиндель был совершенно серьезен. — А командует ими старший из сыновей, наследный принц Больг Трандуилион. Что это ты удивляешься, парень? Сам ведь не хуже меня знаешь, что непобедимый орочий полк твоего отца славится на всё Средиземье своим бесстрашием и удалью.
Не успел Леголас возразить, что он знать не знает ни о каком орочьем полке, как дверь в его спальню распахнулась, и в комнату повалили орки — все, как на подбор, высокие, статные и могучие. Рокоча что-то на своем языке, они с разбегу попрыгали в постель к Леголасу, сходу принявшись тормошить и щупать опешившего принца. Глорфиндель куда-то исчез, оставив Леголаса наедине с орками, которые всё прибывали и прибывали, и вскоре принц уже ничего не видел за их жилистыми сероватыми телами. Их было настолько много, что они заполонили всю спальню; орки гоготали, посмеивались, пыхтели и тискали Леголаса, как котенка, не слушая его слабых протестов. Вот перед принцем возник сам Больг; протягивая к Леголасу свои лапы, он прогудел на идеальном синдарине:
— Братик, давай обнимемся!
Леголас взбрыкнул, оттолкнул Больга и, потеряв равновесие, полетел вниз с кровати.
Леголас проснулся уже на полу. Ужасно болел ушибленный лоб, горели содранные колени; в голове гудело. Принц застонал, с трудом поднялся на четвереньки и пополз обратно на кровать, тихонько хныча.
— Дурацкий сон, — всхлипывал он, забираясь в постель и сворачиваясь в ней калачиком. — Дурацкие орки… Дурацкий Ривенделл… — Леголас заслонился рукой от солнечного света, потоком льющегося из распахнутого окна, и добавил капризно: — Дурацкое солнце!
Леголас накрылся с головой покрывалом, прячась от солнечных лучей, которые с нахальством, достойным Элладана и Элрохира, забирались ему в глаза. Принц проспал до обеда, и за окном уже вовсю полыхал жаркий солнечный день. Слышно было, как в саду весело переговариваются эльфы, то и дело сновавшие мимо окна, как звенят колеса тачек и стучат молотки; даже птицы в листве — и те щебетали с каким-то особенным возбуждением. Леголас откинул покрывало, подтянулся на руках и выглянул в окно, недоумевая, что происходит.
Казалось, весь Ривенделл был охвачен нетерпеливым ожиданием чего-то необычайно радостного: тенистые аллеи, которые Леголас так любил за их умиротворенную тишину, теперь полнились разноголосым гамом; в беседках, которые, бывало, дарили принцу свою прохладу в жаркий полдень, теперь копошились слуги, обвивая колонны гирляндами цветов; по дорожкам, на которых в прежние дни изредка можно было встретить имладриссцев, ведущих неторопливую беседу, теперь гурьбой проносились целые компании эльфов; а неподалеку от окна леголасовой спальни слуги сооружали навес, под который уже втащили несколько длинных столов.
Леголас нахмурился, в недоумении оглядывая сад, который за одно утро из царства тишины и покоя превратился в шумное нечто, похожее на базарную площадь в Эсгароте. Он не мог понять, что случилось с Последним Домашним Приютом, с его жителями, которые всегда казались Леголасу образцом праведности, чистоты и доброжелательности, — со всеми этими поэтами, художниками и мыслителями, которые сейчас отчего-то носились по саду, распевали песни, хохотали и весело перекликались друг с другом, неприятно напоминая принцу вечно что-то празднующих эльфов из его родного Зеленолесья.
Леголас закрыл окно — но даже и тогда шум проникал в его спальню, доносясь из-за двери: дом Элронда тоже полнился суетой и гомоном. Принц откинулся на подушки, прикрыл глаза. Он знал, что это нездоровое волнение охватило Ривенделл по одной простой причине: король Трандуил ехал в Имладрис, и Леголасу хотелось плакать от обиды и разочарования. Прежде он считал, что найдет покой и утешение в этих мирных стенах; а теперь оказалось, что жители Ривенделла ничем не отличаются от лихолесских эльфов: стоило им услышать имя короля Трандуила, как они позабыли обо всех своих добродетелях.
Леголас так увлекся своими сетованиями на лживость и несправедливость мира, что не сразу заметил лорда Элронда, вошедшего в его комнату. Когда же Леголас, наконец, обернулся к нему, то не смог сдержать облегченного вздоха: владыка Ривенделла показался принцу едва ли не спасителем, пришедшим утешить и поддержать Леголаса в это трудное для него время.
— Надеюсь, я не разбудил тебя, мой мальчик, — проговорил Элронд, присаживаясь на краешек постели. Леголас заулыбался, почувствовав, как ему не хватало этого мягкого голоса и взгляда, который источал бесконечную любовь, мудрость и заботу.
— Орочий полк? — повторил Леголас. — Какой еще орочий полк?
— Полк, полностью сформированный из сыновей короля Трандуила от его любовников-орков, — объяснил Глорфиндель. Леголас вгляделся в его лицо, подумав, что он шутит, — но Глорфиндель был совершенно серьезен. — А командует ими старший из сыновей, наследный принц Больг Трандуилион. Что это ты удивляешься, парень? Сам ведь не хуже меня знаешь, что непобедимый орочий полк твоего отца славится на всё Средиземье своим бесстрашием и удалью.
Не успел Леголас возразить, что он знать не знает ни о каком орочьем полке, как дверь в его спальню распахнулась, и в комнату повалили орки — все, как на подбор, высокие, статные и могучие. Рокоча что-то на своем языке, они с разбегу попрыгали в постель к Леголасу, сходу принявшись тормошить и щупать опешившего принца. Глорфиндель куда-то исчез, оставив Леголаса наедине с орками, которые всё прибывали и прибывали, и вскоре принц уже ничего не видел за их жилистыми сероватыми телами. Их было настолько много, что они заполонили всю спальню; орки гоготали, посмеивались, пыхтели и тискали Леголаса, как котенка, не слушая его слабых протестов. Вот перед принцем возник сам Больг; протягивая к Леголасу свои лапы, он прогудел на идеальном синдарине:
— Братик, давай обнимемся!
Леголас взбрыкнул, оттолкнул Больга и, потеряв равновесие, полетел вниз с кровати.
Леголас проснулся уже на полу. Ужасно болел ушибленный лоб, горели содранные колени; в голове гудело. Принц застонал, с трудом поднялся на четвереньки и пополз обратно на кровать, тихонько хныча.
— Дурацкий сон, — всхлипывал он, забираясь в постель и сворачиваясь в ней калачиком. — Дурацкие орки… Дурацкий Ривенделл… — Леголас заслонился рукой от солнечного света, потоком льющегося из распахнутого окна, и добавил капризно: — Дурацкое солнце!
Леголас накрылся с головой покрывалом, прячась от солнечных лучей, которые с нахальством, достойным Элладана и Элрохира, забирались ему в глаза. Принц проспал до обеда, и за окном уже вовсю полыхал жаркий солнечный день. Слышно было, как в саду весело переговариваются эльфы, то и дело сновавшие мимо окна, как звенят колеса тачек и стучат молотки; даже птицы в листве — и те щебетали с каким-то особенным возбуждением. Леголас откинул покрывало, подтянулся на руках и выглянул в окно, недоумевая, что происходит.
Казалось, весь Ривенделл был охвачен нетерпеливым ожиданием чего-то необычайно радостного: тенистые аллеи, которые Леголас так любил за их умиротворенную тишину, теперь полнились разноголосым гамом; в беседках, которые, бывало, дарили принцу свою прохладу в жаркий полдень, теперь копошились слуги, обвивая колонны гирляндами цветов; по дорожкам, на которых в прежние дни изредка можно было встретить имладриссцев, ведущих неторопливую беседу, теперь гурьбой проносились целые компании эльфов; а неподалеку от окна леголасовой спальни слуги сооружали навес, под который уже втащили несколько длинных столов.
Леголас нахмурился, в недоумении оглядывая сад, который за одно утро из царства тишины и покоя превратился в шумное нечто, похожее на базарную площадь в Эсгароте. Он не мог понять, что случилось с Последним Домашним Приютом, с его жителями, которые всегда казались Леголасу образцом праведности, чистоты и доброжелательности, — со всеми этими поэтами, художниками и мыслителями, которые сейчас отчего-то носились по саду, распевали песни, хохотали и весело перекликались друг с другом, неприятно напоминая принцу вечно что-то празднующих эльфов из его родного Зеленолесья.
Леголас закрыл окно — но даже и тогда шум проникал в его спальню, доносясь из-за двери: дом Элронда тоже полнился суетой и гомоном. Принц откинулся на подушки, прикрыл глаза. Он знал, что это нездоровое волнение охватило Ривенделл по одной простой причине: король Трандуил ехал в Имладрис, и Леголасу хотелось плакать от обиды и разочарования. Прежде он считал, что найдет покой и утешение в этих мирных стенах; а теперь оказалось, что жители Ривенделла ничем не отличаются от лихолесских эльфов: стоило им услышать имя короля Трандуила, как они позабыли обо всех своих добродетелях.
Леголас так увлекся своими сетованиями на лживость и несправедливость мира, что не сразу заметил лорда Элронда, вошедшего в его комнату. Когда же Леголас, наконец, обернулся к нему, то не смог сдержать облегченного вздоха: владыка Ривенделла показался принцу едва ли не спасителем, пришедшим утешить и поддержать Леголаса в это трудное для него время.
— Надеюсь, я не разбудил тебя, мой мальчик, — проговорил Элронд, присаживаясь на краешек постели. Леголас заулыбался, почувствовав, как ему не хватало этого мягкого голоса и взгляда, который источал бесконечную любовь, мудрость и заботу.
Страница 15 из 24
