Океан его ненависти

Все виделось… в приглушенном свете и уже не причиняло такую сильную боль. Этого хватало, чтобы поддерживать легенду для Сэма, что все действительно в прошлом. Но до этого было еще очень далеко. Может быть, вечность.

Дин сел на кровати и спустил ноги на пол, потирая глаза.

Дин, помоги мне! Помоги!

Он вздрогнул и резко распахнул глаза. Крик прозвучал слишком реально и… слишком близко. Дин тихо выдохнул сквозь сжатые зубы и, встав, направился умываться. Он долго, с остервенением тер лицо холодной водой, пока щеки не зажгло, будто вода могла смыть с него отголоски давнего кошмара. Дин не знал, почему это стало преследовать его именно сейчас, они были здесь уже две недели, и все было нормально… до того момента, пока Дин не увидел в волнах океана того, кого там не было.

Если бы Сэм знал, чего стоило Дину удержать лицо, когда он понял, куда привез его Сэм. Ему понадобилась вся его выдержка, чтобы не выдать себя, не дать показать того, что больше всего на свете ему хочется убраться отсюда, и у него получилось. Он надеялся не вернуться сюда никогда в жизни, а, когда вернулся, понял, что еще не готов. Ему так и казалось, поначалу. Но Сэм был упрямым, как сто баранов, и прошло всего два дня, чтобы Дин осознал, что почти не думает о прошлом, и искренне наслаждается отпуском, устроенным для них Сэмом. Насколько это было возможно в его ситуации. С призраками за спиной и воспоминаниями, отравляющими душу.

Возможно, океан и на самом деле приносил исцеление, медленно, почти незаметно — но не ему, а Сэму. Для Дина океан уже больше двадцати лет оставался напоминанием о его ошибке, о его первом настоящем промахе, который он не смог бы исправить.

Дина лечил Сэм, не океан. Своей заботой, осторожностью и желанием помочь — после того, как причинил сильную боль, навсегда отпечатавшуюся на его сердце. Он быстро простил Сэма, потому что видел его искреннее раскаяние, но… слово не воробей, и забыть Дин не мог. Простить — да, но не забыть. Но теперь Сэм зашивал то, что разорвал в порыве злости, и он выстраивал заново куда больше, чем разрушил сам. Он пытался выстроить и то, что разрушил сам Дин, и это заслуживало большей благодарности, чем Дин мог бы выразить словами. Это было больше… всего. Так что он просто отпустил себя и позволил Сэму делать то, что он хочет, и попытался посмотреть на океан по-новому. И у него почти получилось… почти.

Дин уже позже понял, что Сэм не помнит, что когда-то они были здесь, потому что тот факт, что Сэм привез его туда, где Дин желал больше не оказаться никогда, как он думал, не мог оказаться случайностью. Но все же мог. Сэм не помнил, потому что они вместе никогда не посещали сам пляж, безвылазно сидели в городе, который остался для Сэма таким же, как и сотни других — без названия и цвета. Сэм думал, что они здесь никогда не были, потому и привез его сюда, хотя если бы и знал, наверное, все равно выбрал бы это место. Он ведь и на самом деле никогда не приезжал сюда — именно на побережье, а Дин никогда не рассказывал ему о том, что сам он был. И больше всего на свете желал никогда здесь не быть.

Дин вытер лицо и посмотрел на себя в зеркало, невесело усмехнувшись отражению. Райско-адские каникулы как вечный лабиринт, из которого не выбраться. Дин мечтал уехать отсюда, из места, которое было насквозь пропитано плохими воспоминаниями, и в то же время хотел остаться, не возвращаться в привычный, но от этого не менее надоевший и злобный мир, где снова пришлось бы сражаться за место под солнцем.

Он ненавидел это место за прошлое и любил его за настоящее, каким сделал его Сэм. Ему нравилось нырять в теплых волнах и ходить босиком по горячему песку, он даже смирился с чертовыми цветастыми шортами и рубахами-распашонками. Нравилось быть не охотником на нечисть, разрушающим и спасающим мир, а просто… собой, хотя бы частично. И он честно, изо всех сил пытался заглушить прошлое, и в те минуты, когда для него оставался только настоящий момент, безо всяких «было» и«будет», его смех и улыбка были искренними. Он не чувствовал себя виноватым перед Сэмом, который, если бы все узнал, спустил бы на себя всех псов и корил себя за то, что привез его сюда, за то, чего не мог знать; чуть ли не первый раз за те многие разы, когда он утаивал от Сэма правду, его совесть была полностью чиста. Потому что, несмотря на боль, которую он иногда чувствовал, глядя на волны, он на самом деле наслаждался тем, что вокруг происходило, и действительно был благодарен Сэму за это время.

— Все нормально? — Дин вздрогнул. Полностью уйдя в свои мысли, он не услышал, как проснулся Сэм и что теперь он стоял сзади, опершись на косяк, и смотрел на него. — Ты тут уже пятнадцать минут торчишь.

— Задумался, — Дин надеялся, что его лицо выглядит непринужденно.

— О чем же? — Сэм, чуть прихрамывая, прошел мимо Дина к раковине и вытащил из стаканчика зубную щетку.