Фандом: Ориджиналы. Наш герой попадает в соседнее королевство и знакомится с королем, который не имеет почти никакой власти и по рукам и ногам связан паутиной противоречащих друг другу законов.
Добавить в моё избранное
112 мин, 25 сек 1187
Серые глаза короля наполнились удивлением ещё большим, чем прежде.
— Он понимает человеческую речь!
— И летит так, будто у него не четыре ноги, а восемь, — улыбнулся Толя.
— Ладно, — вздохнул Хаурун. — Позвал бы с собой погулять, да эти… — он кивнул на свою свиту. — Ты сейчас куда?
— На репетицию.
— Заходи после.
— Как пожелаете, ваше величество.
— Тьфу на тебя, верноподданный!
… Прошла неделя. Толя и Хаурун больше ничего не предпринимали, с какой-то покорностью ожидая назначенного часа. Толя видел, что Хаурун старается не думать о предстоящем, — ни о судьбе Изольды, ни о своей собственной. Сам он тоже пытался не нервничать. Прося помощи у высших сил, пошёл однажды в собор, но больше слушал музыку, чем вникал в слова, к тому же в соборе было слишком холодно, слишком сурово и осуждающе смотрели святые со стен, так что Толя сбежал, не дождавшись причастия.
С высочайшего позволения, точнее, по высочайшей просьбе, ночевал он теперь постоянно в комнате короля, как кот сворачивался под пледом в кресле. Понимал: Хауруну спокойнее, когда рядом сопит кто-то чуткий с боевым ножом за поясом. Так он стал ещё и телохранителем.
… Толя помнил ту ночь, когда бледный Хаурун застёгивал плащ, собираясь идти прощаться с Изольдой, как менестрель сидел, ожидая его, глядя на огонёк свечи, со скованной усталостью душой. Как вернулся король, с омертвевшим взглядом, побелевшими губами, сел, закрыл лицо руками, а слёзы упрямо текли между пальцев…
В Театральном зале при свете тысяч свечей, в шелесте платьев и гуле голосов стоял менестрель, не видя лиц и сжимая флейту в опущенной руке. Он знал, что в первом ряду сидит Хаурун, слева от него — нарядная Лия, справа — Люциус со своей неизменной ледяной полуусмешкой. Чувствовал направленные на него взгляды. И зачем Амикатис сделал его солистом? Только в первом отделении, но всё же — если бы выучил больше партий, если бы были готовы новые варианты исполнения, то Изольда бы погибла. О, что будет, если он ошибётся одной нотой! Что будет, если он ошибётся одним шагом!
После торжественной речи, произносить которую выпало королевскому секретарю, что он с честью для себя и выполнил, грянула увертюра, и, играя, Толя вдруг понял, что это именно он ведёт мелодию за собой. Впрочем, это было не так уж и важно. Главное — незамеченным выскользнуть из дворца. На короля он не смотрел, чувствуя только, как замерли все в зале. Увертюра закончилась и несколько секунд стояла полнейшая тишина, а потом раздались оглушительные аплодисменты. Толя перевёл дух: впереди ещё три произведения.
… Быстро и осторожно падали мелкие нотки, отдавались у менестреля в голове, когда он проходил по опустевшим коридорам и ритм его шагов совпадал с ритмом музыки и биения сердца, создавая новое произведение, остро отпечатывающееся в каждом нерве. «Великолепно!» — чувствовалось на плече похлопывание Амикатиса.«Всё в твоих руках», — обжигал взгляд короля. Толя зажмурился, стиснул руками виски, ритм сбился, кровь гулко запульсировала в ушах. У двери спальни он выровнял дыхание.
Налегке он спустился вниз, в сад, оглянулся на освещённые окна дворца. Заранее осёдланный Гарольд ждал на конюшне, и стражник у ворот, завидев всадника, бросился открывать. «Всё повторяется… Всё возвращается…», — подумал Толя, приникнув к шее коня. И от мысли этой ему стало совсем муторно.
Зная дорогу, Гарольд быстро добрался до монастыря окраинами города, а глухая зимняя полночь скрадывала поступь коня и очертания всадника.
Ничто не шевельнулось у ворот монастыря. Спрыгнув с коня, Толя приложил ухо к воротам с внешней стороны и ничего не услышал. Наставал назначенный час; менестрель, замерзая, попрыгал на снегу. Переодеваться в привычные шкуры было некогда, он отправился в том, в чём выступал. Ног своих в чулках и башмаках он уже почти не чувствовал. Оставалось проклясть того, кто придумал такую моду в королевстве, что он и сделал, отчего почему-то замёрз ещё пуще. Гарольд стоял тихо, изредка поводя мордой. Из-за облаков выглянула плывущая высоко в небе луна, резко очертила тени на снегу, залила всё скупым серебром, и менестрель инстинктивно отступил в тень под арку, сжал в кулаке амулет: «Пожалуйста, луна, уйди, не мешай…», — морозный пар клубом вырвался изо рта, луну закрыло облако, и Толя перевёл дух. Время отщёлкивало бесшумные секунды у него в мозгу; тревога начинала доходить до гнетущей, обессиливающей тоски.
— Пожалуйста, прошу вас, — молил Толя своих богов. — Помогите Изольде выбраться. Пожалуйста. Я узнаю ваши имена, я отдам вам всё, что вы захотите…
Он мёрз, наверное, уже час, судорожно дышал на окоченевшие пальцы, да и Гарольд начинал беспокоиться. Решившись на последнее средство, Толя снял с пояса моток верёвки, встал Гарольду на спину; размахнувшись, забросил верёвочную петлю на зубец монастырской стены, благо было невысоко.
— Он понимает человеческую речь!
— И летит так, будто у него не четыре ноги, а восемь, — улыбнулся Толя.
— Ладно, — вздохнул Хаурун. — Позвал бы с собой погулять, да эти… — он кивнул на свою свиту. — Ты сейчас куда?
— На репетицию.
— Заходи после.
— Как пожелаете, ваше величество.
— Тьфу на тебя, верноподданный!
… Прошла неделя. Толя и Хаурун больше ничего не предпринимали, с какой-то покорностью ожидая назначенного часа. Толя видел, что Хаурун старается не думать о предстоящем, — ни о судьбе Изольды, ни о своей собственной. Сам он тоже пытался не нервничать. Прося помощи у высших сил, пошёл однажды в собор, но больше слушал музыку, чем вникал в слова, к тому же в соборе было слишком холодно, слишком сурово и осуждающе смотрели святые со стен, так что Толя сбежал, не дождавшись причастия.
С высочайшего позволения, точнее, по высочайшей просьбе, ночевал он теперь постоянно в комнате короля, как кот сворачивался под пледом в кресле. Понимал: Хауруну спокойнее, когда рядом сопит кто-то чуткий с боевым ножом за поясом. Так он стал ещё и телохранителем.
… Толя помнил ту ночь, когда бледный Хаурун застёгивал плащ, собираясь идти прощаться с Изольдой, как менестрель сидел, ожидая его, глядя на огонёк свечи, со скованной усталостью душой. Как вернулся король, с омертвевшим взглядом, побелевшими губами, сел, закрыл лицо руками, а слёзы упрямо текли между пальцев…
В Театральном зале при свете тысяч свечей, в шелесте платьев и гуле голосов стоял менестрель, не видя лиц и сжимая флейту в опущенной руке. Он знал, что в первом ряду сидит Хаурун, слева от него — нарядная Лия, справа — Люциус со своей неизменной ледяной полуусмешкой. Чувствовал направленные на него взгляды. И зачем Амикатис сделал его солистом? Только в первом отделении, но всё же — если бы выучил больше партий, если бы были готовы новые варианты исполнения, то Изольда бы погибла. О, что будет, если он ошибётся одной нотой! Что будет, если он ошибётся одним шагом!
После торжественной речи, произносить которую выпало королевскому секретарю, что он с честью для себя и выполнил, грянула увертюра, и, играя, Толя вдруг понял, что это именно он ведёт мелодию за собой. Впрочем, это было не так уж и важно. Главное — незамеченным выскользнуть из дворца. На короля он не смотрел, чувствуя только, как замерли все в зале. Увертюра закончилась и несколько секунд стояла полнейшая тишина, а потом раздались оглушительные аплодисменты. Толя перевёл дух: впереди ещё три произведения.
… Быстро и осторожно падали мелкие нотки, отдавались у менестреля в голове, когда он проходил по опустевшим коридорам и ритм его шагов совпадал с ритмом музыки и биения сердца, создавая новое произведение, остро отпечатывающееся в каждом нерве. «Великолепно!» — чувствовалось на плече похлопывание Амикатиса.«Всё в твоих руках», — обжигал взгляд короля. Толя зажмурился, стиснул руками виски, ритм сбился, кровь гулко запульсировала в ушах. У двери спальни он выровнял дыхание.
Налегке он спустился вниз, в сад, оглянулся на освещённые окна дворца. Заранее осёдланный Гарольд ждал на конюшне, и стражник у ворот, завидев всадника, бросился открывать. «Всё повторяется… Всё возвращается…», — подумал Толя, приникнув к шее коня. И от мысли этой ему стало совсем муторно.
Зная дорогу, Гарольд быстро добрался до монастыря окраинами города, а глухая зимняя полночь скрадывала поступь коня и очертания всадника.
Ничто не шевельнулось у ворот монастыря. Спрыгнув с коня, Толя приложил ухо к воротам с внешней стороны и ничего не услышал. Наставал назначенный час; менестрель, замерзая, попрыгал на снегу. Переодеваться в привычные шкуры было некогда, он отправился в том, в чём выступал. Ног своих в чулках и башмаках он уже почти не чувствовал. Оставалось проклясть того, кто придумал такую моду в королевстве, что он и сделал, отчего почему-то замёрз ещё пуще. Гарольд стоял тихо, изредка поводя мордой. Из-за облаков выглянула плывущая высоко в небе луна, резко очертила тени на снегу, залила всё скупым серебром, и менестрель инстинктивно отступил в тень под арку, сжал в кулаке амулет: «Пожалуйста, луна, уйди, не мешай…», — морозный пар клубом вырвался изо рта, луну закрыло облако, и Толя перевёл дух. Время отщёлкивало бесшумные секунды у него в мозгу; тревога начинала доходить до гнетущей, обессиливающей тоски.
— Пожалуйста, прошу вас, — молил Толя своих богов. — Помогите Изольде выбраться. Пожалуйста. Я узнаю ваши имена, я отдам вам всё, что вы захотите…
Он мёрз, наверное, уже час, судорожно дышал на окоченевшие пальцы, да и Гарольд начинал беспокоиться. Решившись на последнее средство, Толя снял с пояса моток верёвки, встал Гарольду на спину; размахнувшись, забросил верёвочную петлю на зубец монастырской стены, благо было невысоко.
Страница 31 из 33
