Фандом: Призрак Оперы, Ван Хельсинг. Прошел не один десяток лет, а Эрик по-прежнему любит Кристин, Ван Хельсинг охотится на Дракулу, а сам Дракула пытается успеть везде, что не очень-то нравится силам, даровавшим ему Тьму. И вот однажды интересы всех сталкиваются в одной точке мироздания.
Добавить в моё избранное
213 мин, 2 сек 2686
Вот и сейчас он удивился, услышав свой собственный голос:
— Кристин, а хотите, я расскажу Вам историю?
— Историю? — девушка несколько оживилась. — Я в детстве так любила страшные сказки!
— Не знаю как насчет страшной… Скорее, она грустная.
— Расскажите, пожалуйста, — Кристин склонила голову набок, внезапно приобретя сходство с маленькой птичкой. Даже взгляд стал заинтересованным.
Эрик сцепил пальцы и, помолчав, начал рассказ.
— Это история о Призраке Оперы, и произошла она давным-давно.
— У нас в Опере тоже был свой Призрак, — губ девушки коснулась легкая улыбка. — По крайней мере, так все считали…
— Да… Опера — волшебное место, которое заполняют страсть, боль, игра — и иногда, если повезет, удивительная, особенная искренность. Призраки любят такие места…
Итак, в одной Опере жил-был Призрак, — голос Эрика звучал плавно, напевно. Кристин сидела, сложив руки на коленях, до того похожая на маленькую девочку, что мужчина невольно подстраивал свое повествование под этот образ. — Как и все призраки он был проказлив, обидчив, капризен — и мстителен, если его капризы не исполнялись. И он очень не любил, когда в него не верили. Правда, длилось это недолго: вскоре в нашего Призрака верили все, от директоров Оперы до последнего рабочего сцены. И все его приказы нужно было выполнять, ибо разозлившись, Призрак становился очень жестоким.
— Почему же он был так жесток? — карие глаза Кристин были широко распахнуты, теперь она не отрываясь смотрела на Эрика, благо тот сидел к ней лишь вполоборота.
— Он был гением, — рассказчик развел руками. — Одиноким гением, отвергнутым людьми. Он жил глубоко-глубоко под Оперой, за широким подземным озером совсем один. Иногда он выходил наверх, но люди поражали его своей глупостью, невежеством, бессмысленной злостью. И Призрак не видел причин, почему бы ему, гению, не быть жестоким со всем этим сбродом.
Впрочем, не со всеми Призрак был жесток. Иногда он помогал тем талантам, которым по каким-либо причинам не давали ходу. Но и старался свергнуть тех, кто, по его мнению, занимал свою должность незаслуженно. Так, например, ему очень не нравилась прима Оперы, ее первое сопрано.
— Разве она плохо пела? — нахмурилась Кристин.
— Она пела не то чтобы плохо, — подбирая слова, отвечал Эрик, — она пела… бездушно. Идеально — как прекрасно настроенный музыкальный инструмент; но в ее пении не было души.
— Как в моем? — плечи девушки печально опустились.
— Нет! Нет, милая моя девочка. Ваша душа еще просто спит, утомленная жизненными невзгодами. Та же прима просто была бездушна — то ли потеряла ее, прорываясь наверх, то ли вовсе решила когда-то, что без души ей будет спокойнее.
Итак, первое сопрано не устраивало Призрака Оперы, — продолжал Эрик. — Однако поначалу он не видел, кем его можно было бы заменить. И вот однажды он услышал, как поет одна маленькая девочка. Девочка из хора — казалось бы, ничего особенного. Десятки раз Призрак слышал, как она лепечет что-то своим тоненьким голоском — такая же, как и другие девочки. Но в тот раз он услышал, как она поет одна, в часовне. Девочка пела не для публики, бедная сирота пела для своего умершего отца. И пусть ее голосок оставался все таким же тонким и неровным, за ним Призрак разглядел прекрасную светлую душу. Он понял, что это дитя — алмаз, и если ему хватит терпения огранить это чудо, оно засияет множеством ярких граней.
— И он вышел к ней? — рот Кристин приоткрылся, будто так слушать было удобнее.
— Нет, — Эрик покачал головой. — Я не сказал: Призрак был ужасен. Чудовище, от которого шарахались и мужчины с крепкими нервами — чего уж говорить о столь юном и трепетном создании? Но природа, будто извиняясь за то страшное уродство, которым наделила Призрака, наградила его прекрасным голосом.
— Он пел для нее? — догадалась девушка.
— О да… — Эрик до боли сцепил пальцы. — А потом она пела ему. Бедное дитя полюбило волшебный голос и мечтало петь вместе с ним. Но для этого надо было учиться — и видит бог, как эта девочка старалась! Она была прилежной и послушной ученицей. И даже если что-то не получалось, она повторяла нужные пассажи вновь и вновь. Призрак очень гордился своей ученицей.
И вот однажды он решил, что настало время показать свое дивное творение — а он уже привык чувствовать себя Пигмалионом, сотворившим прекрасную Галатею — свету. Конечно, обучение еще не было завершено — по его меркам, ведь он смотрел с точки зрения идеала. Но обывателям, завсегдатаям оперы и этого должно было хватить.
Призрак все устроил, и в тот вечер его певчая птичка вышла на сцену в первой своей главной роли. Вчерашняя девочка из хора стояла теперь в свете лучей в роскошном платье и волшебным голосом дарила всей Опере свою душу.
Кристин уже не перебивала, она, затаив дыхание, внимала повествованию.
— Кристин, а хотите, я расскажу Вам историю?
— Историю? — девушка несколько оживилась. — Я в детстве так любила страшные сказки!
— Не знаю как насчет страшной… Скорее, она грустная.
— Расскажите, пожалуйста, — Кристин склонила голову набок, внезапно приобретя сходство с маленькой птичкой. Даже взгляд стал заинтересованным.
Эрик сцепил пальцы и, помолчав, начал рассказ.
— Это история о Призраке Оперы, и произошла она давным-давно.
— У нас в Опере тоже был свой Призрак, — губ девушки коснулась легкая улыбка. — По крайней мере, так все считали…
— Да… Опера — волшебное место, которое заполняют страсть, боль, игра — и иногда, если повезет, удивительная, особенная искренность. Призраки любят такие места…
Итак, в одной Опере жил-был Призрак, — голос Эрика звучал плавно, напевно. Кристин сидела, сложив руки на коленях, до того похожая на маленькую девочку, что мужчина невольно подстраивал свое повествование под этот образ. — Как и все призраки он был проказлив, обидчив, капризен — и мстителен, если его капризы не исполнялись. И он очень не любил, когда в него не верили. Правда, длилось это недолго: вскоре в нашего Призрака верили все, от директоров Оперы до последнего рабочего сцены. И все его приказы нужно было выполнять, ибо разозлившись, Призрак становился очень жестоким.
— Почему же он был так жесток? — карие глаза Кристин были широко распахнуты, теперь она не отрываясь смотрела на Эрика, благо тот сидел к ней лишь вполоборота.
— Он был гением, — рассказчик развел руками. — Одиноким гением, отвергнутым людьми. Он жил глубоко-глубоко под Оперой, за широким подземным озером совсем один. Иногда он выходил наверх, но люди поражали его своей глупостью, невежеством, бессмысленной злостью. И Призрак не видел причин, почему бы ему, гению, не быть жестоким со всем этим сбродом.
Впрочем, не со всеми Призрак был жесток. Иногда он помогал тем талантам, которым по каким-либо причинам не давали ходу. Но и старался свергнуть тех, кто, по его мнению, занимал свою должность незаслуженно. Так, например, ему очень не нравилась прима Оперы, ее первое сопрано.
— Разве она плохо пела? — нахмурилась Кристин.
— Она пела не то чтобы плохо, — подбирая слова, отвечал Эрик, — она пела… бездушно. Идеально — как прекрасно настроенный музыкальный инструмент; но в ее пении не было души.
— Как в моем? — плечи девушки печально опустились.
— Нет! Нет, милая моя девочка. Ваша душа еще просто спит, утомленная жизненными невзгодами. Та же прима просто была бездушна — то ли потеряла ее, прорываясь наверх, то ли вовсе решила когда-то, что без души ей будет спокойнее.
Итак, первое сопрано не устраивало Призрака Оперы, — продолжал Эрик. — Однако поначалу он не видел, кем его можно было бы заменить. И вот однажды он услышал, как поет одна маленькая девочка. Девочка из хора — казалось бы, ничего особенного. Десятки раз Призрак слышал, как она лепечет что-то своим тоненьким голоском — такая же, как и другие девочки. Но в тот раз он услышал, как она поет одна, в часовне. Девочка пела не для публики, бедная сирота пела для своего умершего отца. И пусть ее голосок оставался все таким же тонким и неровным, за ним Призрак разглядел прекрасную светлую душу. Он понял, что это дитя — алмаз, и если ему хватит терпения огранить это чудо, оно засияет множеством ярких граней.
— И он вышел к ней? — рот Кристин приоткрылся, будто так слушать было удобнее.
— Нет, — Эрик покачал головой. — Я не сказал: Призрак был ужасен. Чудовище, от которого шарахались и мужчины с крепкими нервами — чего уж говорить о столь юном и трепетном создании? Но природа, будто извиняясь за то страшное уродство, которым наделила Призрака, наградила его прекрасным голосом.
— Он пел для нее? — догадалась девушка.
— О да… — Эрик до боли сцепил пальцы. — А потом она пела ему. Бедное дитя полюбило волшебный голос и мечтало петь вместе с ним. Но для этого надо было учиться — и видит бог, как эта девочка старалась! Она была прилежной и послушной ученицей. И даже если что-то не получалось, она повторяла нужные пассажи вновь и вновь. Призрак очень гордился своей ученицей.
И вот однажды он решил, что настало время показать свое дивное творение — а он уже привык чувствовать себя Пигмалионом, сотворившим прекрасную Галатею — свету. Конечно, обучение еще не было завершено — по его меркам, ведь он смотрел с точки зрения идеала. Но обывателям, завсегдатаям оперы и этого должно было хватить.
Призрак все устроил, и в тот вечер его певчая птичка вышла на сцену в первой своей главной роли. Вчерашняя девочка из хора стояла теперь в свете лучей в роскошном платье и волшебным голосом дарила всей Опере свою душу.
Кристин уже не перебивала, она, затаив дыхание, внимала повествованию.
Страница 43 из 59
