Фандом: Чёрный Плащ. Мегавольт влюбился… Но все ли так просто, как может показаться на первый взгляд?
Добавить в моё избранное
40 мин, 48 сек 961
Он вскоре буквально взмок от жары, едва поспевая за Антиплащом, который быстро, наклонив голову, шагал по тротуару, в свою очередь поспешая за Мегавольтом, чья нелепая несуразная фигура маячила впереди в потоке прохожих. Один раз Элмо остановился, чтобы (Антиплащ хмыкнул) купить у уличной продавщицы букет чуть потрепанных роз, после чего еще более ускорил и без того стремительный шаг… Антиплащ и Репейник бодро рысили вслед за ним по вечерней улице, пока главарь, шедший впереди, резко не остановился — и Бушрут, не успевший затормозить, с разгона едва не налетел на его широкую спину.
— Где он? Ах, вот…
Они стояли в узком переулке, выходящем на один из центральных проспектов города — на кипучую и многолюдную Энтерпрайз-авеню. Реджи не любил бывать в Центре и чувствовал себя здесь не в своей тарелке: очень уж тут было шумно, пыльно, тесно и душно, а разбавлялось все это засилье асфальта, бетона и выхлопных газов едва ли полудюжиной анемичных кустиков сирени, медленно и неуклонно чахнущих вдоль обочин… Бедняги! Бушрут отчетливо, что называется, всей шкурой ощущал страдание этих погибающих, удушаемых цивилизацией, корчащихся в агонии горемык, которым выпала злая участь день за днем фильтровать, пропуская через себя, тяжелый городской смог — и горько жаловались они, и сетовали на судьбу, и молили о пощаде, обреченно простирая к Репейнику тонкие свои, хилые, со скрюченными листочками дрожащие веточки. Бушрут физически устал от этой обрушившейся на него острой тоски, от этих бессвязных жалоб, чувствуя омерзительное бессилие человека, стоящего возле постели безнадежно больного друга и знающего, что, в сущности, уже ничем не может ему помочь — и был рад, когда его внимание отвлек Антиплащ. Далекий от проблем экологии и умирающих сиреневых кустов, бравый главарь возбужденно рыскал по тротуару туда и сюда, порой останавливаясь, поводя носом и словно бы принюхиваясь, точно гончая, внезапно потерявшая доселе отчетливый след.
— Куда он делся? Только что был здесь, и… Ах, вот он! У «Зазеркалья».
«Зазеркалье» находилось у противоположной стороны улицы — небольшой, средней руки ресторанчик, оправдывающий свое название разве что нависающим над входом широким, чуть вогнутым зеркалом, в котором сейчас отражалась бледно-сосредоточенная физиономия Мегавольта. Неловко сжимая в руке розовый букет, Элмо нервно топтался у дверей заведеньица, под тентом, в окружении пластиковых летних столиков, обеспокоенно крутя головой по сторонам, кого-то, видимо, высматривая в толпе. Антиплащ огляделся и, ящерицей скользнув в узкую черную щель, внезапно открывшуюся в стене, живо потянул за собой замешкавшегося Бушрута.
— Сюда, Репей. Вряд ли в такой чудный вечерок они засядут внутри, а поэтому… Тут мы его увидим, а он нас — нет.
Проем в стене, который Репейник принял за «щель», на самом деле обернулся узкой дверью, ведущей в грязноватый полуподвальный паб, тесный и темный, наполненный какой-то более чем сомнительной публикой: впрочем, в полумраке, где густо слоились ароматы пригоревшего жира, пота, винной кислятины и ядреного табачного духа, Бушрут видел только чьи-то склонившиеся над стойкой вялые сутулые плечи. Нехотя вращали лопастями огромные вентиляторы на потолке, помаргивали на стенах тусклые и круглые, давно не мытые тарелки плафонов, из невидимого радиоприемника, спрятанного в недрах помещения, рывками выдавливалась не то судорожная икота, похожая на бездарную непритязательную музычку, не то обрывистая ритмичная музычка, напоминающая неудержимую болезненную икоту… Антиплащ, чувствовавший себя в подобной обстановке как рыба в воде, в мгновение ока куда-то исчез; Бушрут, пытаясь освоиться и отыскать для себя более-менее неприметный уголок, неуклюже повернулся — и нечаянно налетел на нечто мягкое и крупногабаритное, стоящее позади.
— Эй, ты, поосторожнее, увалень! — прохрипел над его ухом сиплый испитой бас. — Смотри, куда прешь! Тормоза отказали, да? Ты отдавил мне ногу!
— П-простите, — пробормотал Репейник. От толчка кепка слетела с его головы, обнаружив его нестандартного цвета лиловую шевелюру — и (о, ужас!) предательски соскользнули с носа такие незаменимые, такие необходимые ему сейчас темные очки… Прежде, чем он успел наклониться и водрузить спасительную вещицу на место, «пострадавший», ухмыляясь, словно бы ненароком занёс над несчастными очками грязный потертый ботинок и очень живо, очень тяжело на них наступил. И нежные черные стеклышки испуганно хрупнули под безжалостным каблуком…
— Эге-ге. Что это с тобой, парень? Какой-то ты… зелёный. Съел что-нибудь не то, а? Или ты того… из этих… которые нетрадиционной ориентации? — Крепкая рука ухватила Репейника за грудки — и в следующий миг перед ним оказалась обрюзгшая слюнявая физиономия с глубоко посаженными поросячьими глазками и таким багровым и блестящим, точно лакированным, носом, что он казался искусственным, словно бы отштампованным из гладкого производственного пластика.
— Где он? Ах, вот…
Они стояли в узком переулке, выходящем на один из центральных проспектов города — на кипучую и многолюдную Энтерпрайз-авеню. Реджи не любил бывать в Центре и чувствовал себя здесь не в своей тарелке: очень уж тут было шумно, пыльно, тесно и душно, а разбавлялось все это засилье асфальта, бетона и выхлопных газов едва ли полудюжиной анемичных кустиков сирени, медленно и неуклонно чахнущих вдоль обочин… Бедняги! Бушрут отчетливо, что называется, всей шкурой ощущал страдание этих погибающих, удушаемых цивилизацией, корчащихся в агонии горемык, которым выпала злая участь день за днем фильтровать, пропуская через себя, тяжелый городской смог — и горько жаловались они, и сетовали на судьбу, и молили о пощаде, обреченно простирая к Репейнику тонкие свои, хилые, со скрюченными листочками дрожащие веточки. Бушрут физически устал от этой обрушившейся на него острой тоски, от этих бессвязных жалоб, чувствуя омерзительное бессилие человека, стоящего возле постели безнадежно больного друга и знающего, что, в сущности, уже ничем не может ему помочь — и был рад, когда его внимание отвлек Антиплащ. Далекий от проблем экологии и умирающих сиреневых кустов, бравый главарь возбужденно рыскал по тротуару туда и сюда, порой останавливаясь, поводя носом и словно бы принюхиваясь, точно гончая, внезапно потерявшая доселе отчетливый след.
— Куда он делся? Только что был здесь, и… Ах, вот он! У «Зазеркалья».
«Зазеркалье» находилось у противоположной стороны улицы — небольшой, средней руки ресторанчик, оправдывающий свое название разве что нависающим над входом широким, чуть вогнутым зеркалом, в котором сейчас отражалась бледно-сосредоточенная физиономия Мегавольта. Неловко сжимая в руке розовый букет, Элмо нервно топтался у дверей заведеньица, под тентом, в окружении пластиковых летних столиков, обеспокоенно крутя головой по сторонам, кого-то, видимо, высматривая в толпе. Антиплащ огляделся и, ящерицей скользнув в узкую черную щель, внезапно открывшуюся в стене, живо потянул за собой замешкавшегося Бушрута.
— Сюда, Репей. Вряд ли в такой чудный вечерок они засядут внутри, а поэтому… Тут мы его увидим, а он нас — нет.
Проем в стене, который Репейник принял за «щель», на самом деле обернулся узкой дверью, ведущей в грязноватый полуподвальный паб, тесный и темный, наполненный какой-то более чем сомнительной публикой: впрочем, в полумраке, где густо слоились ароматы пригоревшего жира, пота, винной кислятины и ядреного табачного духа, Бушрут видел только чьи-то склонившиеся над стойкой вялые сутулые плечи. Нехотя вращали лопастями огромные вентиляторы на потолке, помаргивали на стенах тусклые и круглые, давно не мытые тарелки плафонов, из невидимого радиоприемника, спрятанного в недрах помещения, рывками выдавливалась не то судорожная икота, похожая на бездарную непритязательную музычку, не то обрывистая ритмичная музычка, напоминающая неудержимую болезненную икоту… Антиплащ, чувствовавший себя в подобной обстановке как рыба в воде, в мгновение ока куда-то исчез; Бушрут, пытаясь освоиться и отыскать для себя более-менее неприметный уголок, неуклюже повернулся — и нечаянно налетел на нечто мягкое и крупногабаритное, стоящее позади.
— Эй, ты, поосторожнее, увалень! — прохрипел над его ухом сиплый испитой бас. — Смотри, куда прешь! Тормоза отказали, да? Ты отдавил мне ногу!
— П-простите, — пробормотал Репейник. От толчка кепка слетела с его головы, обнаружив его нестандартного цвета лиловую шевелюру — и (о, ужас!) предательски соскользнули с носа такие незаменимые, такие необходимые ему сейчас темные очки… Прежде, чем он успел наклониться и водрузить спасительную вещицу на место, «пострадавший», ухмыляясь, словно бы ненароком занёс над несчастными очками грязный потертый ботинок и очень живо, очень тяжело на них наступил. И нежные черные стеклышки испуганно хрупнули под безжалостным каблуком…
— Эге-ге. Что это с тобой, парень? Какой-то ты… зелёный. Съел что-нибудь не то, а? Или ты того… из этих… которые нетрадиционной ориентации? — Крепкая рука ухватила Репейника за грудки — и в следующий миг перед ним оказалась обрюзгшая слюнявая физиономия с глубоко посаженными поросячьими глазками и таким багровым и блестящим, точно лакированным, носом, что он казался искусственным, словно бы отштампованным из гладкого производственного пластика.
Страница 5 из 12
