Фандом: Гарри Поттер. О попытке отделить зерна от плевел, посадить семь розовых кустов и познать самое себя.
Добавить в моё избранное
181 мин, 22 сек 1537
— Мне понадобится очень большой стимул, чтобы пережить этот день, — пробормотала Панси, разглядывая собственное отражение. — Очень, очень большой стимул… Скажем, письмо об отмене проверки…
Паркинсон сделала приглашающий жест руками и на секунду замерла, глядя в потолок, словно ожидая божественного знака.
— Нет? Ну что ж, это вполне ожидаемо, — криво усмехнулась Панси, наклоняясь, чтобы завязать шнурки. Мрачный юмор и разговоры с самой собой подействовали, как и всегда: настроение улучшилось на несколько пунктов, хоть и осталось отвратительным.
В Большой зал Паркинсон шла, мечтая о гильотине: на голове будто поселился невероятно трудолюбивый дятел, методично клевавший в правый висок. Она прекрасно знала, как это выглядит со стороны: вот идет мрачная, вечно всем недовольная преподавательница Маггловедения. Брови нахмурены, губы поджаты, ни тени улыбки. Панси представила себя Снейпом и, злорадно хихикнув про себя, взмахнула полами мантии на повороте.
От шума, издаваемого этими невыносимыми школьниками во время завтрака, дятел будто бы оживился, ускорив темп своей дьявольской работы. Ненависть к Хогвартсу, ученикам, преподавателям и, вообще, ко всей этой ужасной ситуации нахлынула с новой силой.
«Интересно, почему никого не волнует, что студенты почти ничего не съедают толком, занятые болтовней?!» — Панси с отвращением уставилась на бокал с тыквенным соком, холодную овсянку и тосты.
— Ты что, не любишь овсянку?
«Интересно, когда Лонгботтом перестанет подкрадываться, словно кот?!»
— Я люблю овсянку, — чеканя слова, ответила Паркинсон, для пущей наглядности зачерпывая ложкой остывшую массу. Правда, до рта овсянка не добралась, шлепнувшись обратно в тарелку.
— Уверена? — профессор Гербологии снова говорил тем самым особенным спокойно-ленивым голосом в духе «Бедная Панси, сейчас я сварю тебе кофе, и мы поговорим за жизнь». Ничего общего с предупредительно-вежливым Лонгботтомом из учительской, который одним предложением чая отбил у Паркинсон всякую охоту к общению. — Ты же ее сейчас взглядом воспламенишь.
Паркинсон мрачно посмотрела на широко улыбающегося Невилла и неожиданно для самой себя произнесла точно таким же тоном:
— Единственный объект в этом зале, который может получить от меня Инсендио, — ты, Лонгботтом.
Сказала — и замерла с ложкой в руках, чувствуя, как головная боль отчего-то утихает.
— Ну-ну, рискни здоровьем, — спокойно отозвался Невилл, продолжая намазывать тост джемом. Словно в ответ на его слова, Панси оглушительно чихнула.
«Ненавижу четверги. Только бы сегодня никого не убить!» — подумала Паркинсон, чувствуя на себе не меньше десятка любопытных взглядов.
— Будь здорова, — безуспешно пытаясь не смеяться, выдавил Лонгботтом.
— Панси, Невилл! Доброе утро! Панси, директор МакГонагалл просила тебя зайти перед обедом. У нее возникли вопросы по поводу твоих учебных планов, и…
Преувеличенно жизнерадостный голос Грейнджер, которым та говорила не слишком приятные вещи, прозвучал для больной головы Панси словно иерихонская труба. Дятел вернулся с новыми силами.
Чертовы планы!
— … А вечером нужно обсудить план открытого занятия… — продолжала Гермиона.
Вечер в компании Грейнджер, при всех ее ощутимых достоинствах, ни в коем разе не входил в пятерку лучших вечеров Панси Паркинсон. И даже в десятку. Хотя бы потому, что при мыслях о проверке и открытом занятии Панси начинало подташнивать. Помимо того, Паркинсон так и не нашла ответа на вопрос, рассказывать ли Грейнджер или МакГонагалл о настоящих сроках прибытия Перси Уизли.
И почему она никогда не замечала, какой у Гермионы высокий голос?
— Я поняла, Грейнджер, — перебила Панси, с трудом подавив желание заорать: «Заткнись!» — Я должна зайти к директору в обед, а вечером к тебе. Кстати, у кого-нибудь есть граммофон или на чем там прежняя преподавательница музыку включала? Я нашла в кабинете пластинки, но…
— У Патриции был собственный патефон. Она забрала его, когда уезжала, — от неожиданности Грейнджер даже не стала спрашивать, зачем Панси понадобилось включать музыку. — Ничего, кроме механического граммофона, в Хогвартсе работать не будет, еще в «Истории Хогвартса» написано…
— Спасибо, Грейнджер! — перебила Паркинсон, прежде чем Гермиона пустилась в долгие объяснения с приведением цитат из любимой книги. — Этой информации мне вполне достаточно.
Гермиона недовольно поджала губы.
— Если тебе это нужно для занятия, у меня есть патефон, — вмешался Лонгботтом. — Я могу одолжить, вечером зайди.
— Если уж на то пошло, в учительской тоже есть граммофон, но я хотела бы знать, зачем…
— Для занятия, Грейнджер, для занятия. Лонгботтом же сказал, — Паркинсон воспользовалась ее замешательством, поднялась со своего стула и исчезла быстрее, чем Грейнджер успела что-то возразить.
Паркинсон сделала приглашающий жест руками и на секунду замерла, глядя в потолок, словно ожидая божественного знака.
— Нет? Ну что ж, это вполне ожидаемо, — криво усмехнулась Панси, наклоняясь, чтобы завязать шнурки. Мрачный юмор и разговоры с самой собой подействовали, как и всегда: настроение улучшилось на несколько пунктов, хоть и осталось отвратительным.
В Большой зал Паркинсон шла, мечтая о гильотине: на голове будто поселился невероятно трудолюбивый дятел, методично клевавший в правый висок. Она прекрасно знала, как это выглядит со стороны: вот идет мрачная, вечно всем недовольная преподавательница Маггловедения. Брови нахмурены, губы поджаты, ни тени улыбки. Панси представила себя Снейпом и, злорадно хихикнув про себя, взмахнула полами мантии на повороте.
От шума, издаваемого этими невыносимыми школьниками во время завтрака, дятел будто бы оживился, ускорив темп своей дьявольской работы. Ненависть к Хогвартсу, ученикам, преподавателям и, вообще, ко всей этой ужасной ситуации нахлынула с новой силой.
«Интересно, почему никого не волнует, что студенты почти ничего не съедают толком, занятые болтовней?!» — Панси с отвращением уставилась на бокал с тыквенным соком, холодную овсянку и тосты.
— Ты что, не любишь овсянку?
«Интересно, когда Лонгботтом перестанет подкрадываться, словно кот?!»
— Я люблю овсянку, — чеканя слова, ответила Паркинсон, для пущей наглядности зачерпывая ложкой остывшую массу. Правда, до рта овсянка не добралась, шлепнувшись обратно в тарелку.
— Уверена? — профессор Гербологии снова говорил тем самым особенным спокойно-ленивым голосом в духе «Бедная Панси, сейчас я сварю тебе кофе, и мы поговорим за жизнь». Ничего общего с предупредительно-вежливым Лонгботтомом из учительской, который одним предложением чая отбил у Паркинсон всякую охоту к общению. — Ты же ее сейчас взглядом воспламенишь.
Паркинсон мрачно посмотрела на широко улыбающегося Невилла и неожиданно для самой себя произнесла точно таким же тоном:
— Единственный объект в этом зале, который может получить от меня Инсендио, — ты, Лонгботтом.
Сказала — и замерла с ложкой в руках, чувствуя, как головная боль отчего-то утихает.
— Ну-ну, рискни здоровьем, — спокойно отозвался Невилл, продолжая намазывать тост джемом. Словно в ответ на его слова, Панси оглушительно чихнула.
«Ненавижу четверги. Только бы сегодня никого не убить!» — подумала Паркинсон, чувствуя на себе не меньше десятка любопытных взглядов.
— Будь здорова, — безуспешно пытаясь не смеяться, выдавил Лонгботтом.
— Панси, Невилл! Доброе утро! Панси, директор МакГонагалл просила тебя зайти перед обедом. У нее возникли вопросы по поводу твоих учебных планов, и…
Преувеличенно жизнерадостный голос Грейнджер, которым та говорила не слишком приятные вещи, прозвучал для больной головы Панси словно иерихонская труба. Дятел вернулся с новыми силами.
Чертовы планы!
— … А вечером нужно обсудить план открытого занятия… — продолжала Гермиона.
Вечер в компании Грейнджер, при всех ее ощутимых достоинствах, ни в коем разе не входил в пятерку лучших вечеров Панси Паркинсон. И даже в десятку. Хотя бы потому, что при мыслях о проверке и открытом занятии Панси начинало подташнивать. Помимо того, Паркинсон так и не нашла ответа на вопрос, рассказывать ли Грейнджер или МакГонагалл о настоящих сроках прибытия Перси Уизли.
И почему она никогда не замечала, какой у Гермионы высокий голос?
— Я поняла, Грейнджер, — перебила Панси, с трудом подавив желание заорать: «Заткнись!» — Я должна зайти к директору в обед, а вечером к тебе. Кстати, у кого-нибудь есть граммофон или на чем там прежняя преподавательница музыку включала? Я нашла в кабинете пластинки, но…
— У Патриции был собственный патефон. Она забрала его, когда уезжала, — от неожиданности Грейнджер даже не стала спрашивать, зачем Панси понадобилось включать музыку. — Ничего, кроме механического граммофона, в Хогвартсе работать не будет, еще в «Истории Хогвартса» написано…
— Спасибо, Грейнджер! — перебила Паркинсон, прежде чем Гермиона пустилась в долгие объяснения с приведением цитат из любимой книги. — Этой информации мне вполне достаточно.
Гермиона недовольно поджала губы.
— Если тебе это нужно для занятия, у меня есть патефон, — вмешался Лонгботтом. — Я могу одолжить, вечером зайди.
— Если уж на то пошло, в учительской тоже есть граммофон, но я хотела бы знать, зачем…
— Для занятия, Грейнджер, для занятия. Лонгботтом же сказал, — Паркинсон воспользовалась ее замешательством, поднялась со своего стула и исчезла быстрее, чем Грейнджер успела что-то возразить.
Страница 22 из 55
