Фандом: Гарри Поттер. О попытке отделить зерна от плевел, посадить семь розовых кустов и познать самое себя.
Добавить в моё избранное
181 мин, 22 сек 1560
— Я достаточно ясно объяснила, — прошипела она, стягивая с себя мантию Лонгботтома.
— Видимо, недостаточно ясно, — Невилл смотрел открыто и спокойно, будто не было в мире ничего естественней, чем подобный разговор. — Ты перестанешь прятаться?
— Не понимаю, о чем ты, — устало соврала Панси.
— Тебя сложно найти. Ты вообще когда-нибудь ешь? — Лонгботтом стоял близко, слишком близко. На мгновение Паркинсон показалось, что сейчас он снова ее поцелует.
Дыхание перехватило, нечто внутри отозвалось сладким томлением.
Панси моргнула, прогоняя морок:
— Вне всякого сомнения. Только тебя это не касается.
Глаза Невилла смеялись, хотя тон не изменился ни на йоту:
— Мне кажется, касается.
— Тебе кажется, — мрачно отрезала Панси, протягивая ему сложенную мантию, как бы проводя невидимую черту.
Несколько секунд Невилл, улыбаясь, смотрел ей в глаза. Дальнейшие события Паркинсон не могла бы объяснить даже самой себе.
Она попросту потеряла контроль над собой, только и всего.
Мантия с шелестом оказалась на каменных плитах школьного двора, а Панси Паркинсон, чуть качнувшись вперед, — прямо в надежном кольце рук Невилла Лонгботтома.
От него одуряюще пахло полынью и зверобоем, а кожа была горячей, словно его била лихорадка. Полностью утонув в ощущениях, Панси запустила озябшие руки под рубашку Лонгботтома, вытащив ее из брюк. Невилл чуть вздрогнул, но не отодвинулся, позволяя Паркинсон огладить прохладными ладонями его спину… кожа под пальцами оказалась неожиданно нежной, как у ребенка… его дыхание шевелило короткие волоски на шее Панси…
Безумие, чистое сумасшествие. Не объятие, не поцелуй, а самое настоящее помешательство. Одно-единственное желание: быть ближе, еще ближе, еще ближе…
Все закончилось так же неожиданно, как и началось. Панси вдруг остро осознала, что пуговицы блузки уже расстегнуты и ночной воздух приятно холодит голое тело.
Будто увидела обоих со стороны и пришла в ужас: волосы у нее наверняка взлохмачены точно так же, как и у Невилла; губы припухли; ее мантия и блузка нараспашку, как и его рубашка.
Панси словно очнулась от наваждения. Тяжело дыша, она отстранилась и уперлась ладонью в грудь Лонгботтома, отталкивая.
Образец нравственности, ничего не скажешь.
Педагоги, акромантул раздери.
Паркинсон с усилием отвела взгляд от ключицы Лонгботтома, на которой наливался багрянцем след от ее поцелуя, и сглотнула комок в горле, пытаясь прийти в чувство. На лице Невилла нельзя было прочитать никаких эмоций.
Не глядя друг на друга, они привели себя в порядок.
«Только ничего не говори. Ничего не говори. Не надо ничего говорить!»
В который раз угадав ее мысли, Лонгботтом ушел молча, оставив забытую мантию лежать бесформенной кучей на полу. Панси подобрала ее, расправила ткань несколькими нервными взмахами палочки, набросила поверх собственной и отправилась дежурить дальше.
Руки меленько тряслись, в голове было пугающе пусто.
10 ноября 2003 года
Панси хотелось бы наивно верить, что Хуч не стала свидетельницей ее внезапной и прискорбной потери разума, но, столкнувшись с ней в коридоре на следующее утро, Паркинсон похоронила свою надежду: судя по загадочно-насмешливому лицу Роланды, она видела и слышала абсолютно все.
Пару дней спустя школьная сова принесла банку растворимого кофе, точь-в-точь такого же, как Паркинсон покупала в Лондоне, и записку: «Ну, и что же это было?» Записку Панси выбросила, а вот осведомленность Лонгботтома о ее кофейных пристрастиях посчитала странной. Грейнджер на все вопросы отшучивалась и то и дело хихикала. Примерно так же вели себя и студентки-старшекурсницы, из чего Панси заключила, что сплетня о профессорах Гербологии и Маггловедения успешно пошла в народ. Ну да, глупо было бы надеяться, что никто их не заметит, тем более в саду.
Глупо, как глупо!
Паркинсон, впрочем, старалась вести себя точно так же, как и до Хэллоуина, по-прежнему не появляясь в Большом зале во время трапез и практически не выходя в коридоры на переменах. Лонгботтома, казалось, подобное положение вещей полностью устраивало, потому что встреч с Панси он больше не искал, ограничиваясь анонимным дарением кофе и шоколада, который Паркинсон скармливала студентам.
Грейнджер с тем же мерзким хихиканьем сообщила, что это все прелести конфетно-букетного периода, поэтому надо просто потерпеть. От проклятия позаковырестей Гермиону уберегло только то обстоятельство, что она прошептала сие во время пятничного педсовета в кабинете директора, а привлекать к себе излишнего внимания Панси не хотелось. Она и так от его недостатка не страдала.
Спасаясь от нестерпимого желания сесть и решить, что все это было и что все это значит, Паркинсон постаралась снова уйти в работу с головой.
— Видимо, недостаточно ясно, — Невилл смотрел открыто и спокойно, будто не было в мире ничего естественней, чем подобный разговор. — Ты перестанешь прятаться?
— Не понимаю, о чем ты, — устало соврала Панси.
— Тебя сложно найти. Ты вообще когда-нибудь ешь? — Лонгботтом стоял близко, слишком близко. На мгновение Паркинсон показалось, что сейчас он снова ее поцелует.
Дыхание перехватило, нечто внутри отозвалось сладким томлением.
Панси моргнула, прогоняя морок:
— Вне всякого сомнения. Только тебя это не касается.
Глаза Невилла смеялись, хотя тон не изменился ни на йоту:
— Мне кажется, касается.
— Тебе кажется, — мрачно отрезала Панси, протягивая ему сложенную мантию, как бы проводя невидимую черту.
Несколько секунд Невилл, улыбаясь, смотрел ей в глаза. Дальнейшие события Паркинсон не могла бы объяснить даже самой себе.
Она попросту потеряла контроль над собой, только и всего.
Мантия с шелестом оказалась на каменных плитах школьного двора, а Панси Паркинсон, чуть качнувшись вперед, — прямо в надежном кольце рук Невилла Лонгботтома.
От него одуряюще пахло полынью и зверобоем, а кожа была горячей, словно его била лихорадка. Полностью утонув в ощущениях, Панси запустила озябшие руки под рубашку Лонгботтома, вытащив ее из брюк. Невилл чуть вздрогнул, но не отодвинулся, позволяя Паркинсон огладить прохладными ладонями его спину… кожа под пальцами оказалась неожиданно нежной, как у ребенка… его дыхание шевелило короткие волоски на шее Панси…
Безумие, чистое сумасшествие. Не объятие, не поцелуй, а самое настоящее помешательство. Одно-единственное желание: быть ближе, еще ближе, еще ближе…
Все закончилось так же неожиданно, как и началось. Панси вдруг остро осознала, что пуговицы блузки уже расстегнуты и ночной воздух приятно холодит голое тело.
Будто увидела обоих со стороны и пришла в ужас: волосы у нее наверняка взлохмачены точно так же, как и у Невилла; губы припухли; ее мантия и блузка нараспашку, как и его рубашка.
Панси словно очнулась от наваждения. Тяжело дыша, она отстранилась и уперлась ладонью в грудь Лонгботтома, отталкивая.
Образец нравственности, ничего не скажешь.
Педагоги, акромантул раздери.
Паркинсон с усилием отвела взгляд от ключицы Лонгботтома, на которой наливался багрянцем след от ее поцелуя, и сглотнула комок в горле, пытаясь прийти в чувство. На лице Невилла нельзя было прочитать никаких эмоций.
Не глядя друг на друга, они привели себя в порядок.
«Только ничего не говори. Ничего не говори. Не надо ничего говорить!»
В который раз угадав ее мысли, Лонгботтом ушел молча, оставив забытую мантию лежать бесформенной кучей на полу. Панси подобрала ее, расправила ткань несколькими нервными взмахами палочки, набросила поверх собственной и отправилась дежурить дальше.
Руки меленько тряслись, в голове было пугающе пусто.
10 ноября 2003 года
Панси хотелось бы наивно верить, что Хуч не стала свидетельницей ее внезапной и прискорбной потери разума, но, столкнувшись с ней в коридоре на следующее утро, Паркинсон похоронила свою надежду: судя по загадочно-насмешливому лицу Роланды, она видела и слышала абсолютно все.
Пару дней спустя школьная сова принесла банку растворимого кофе, точь-в-точь такого же, как Паркинсон покупала в Лондоне, и записку: «Ну, и что же это было?» Записку Панси выбросила, а вот осведомленность Лонгботтома о ее кофейных пристрастиях посчитала странной. Грейнджер на все вопросы отшучивалась и то и дело хихикала. Примерно так же вели себя и студентки-старшекурсницы, из чего Панси заключила, что сплетня о профессорах Гербологии и Маггловедения успешно пошла в народ. Ну да, глупо было бы надеяться, что никто их не заметит, тем более в саду.
Глупо, как глупо!
Паркинсон, впрочем, старалась вести себя точно так же, как и до Хэллоуина, по-прежнему не появляясь в Большом зале во время трапез и практически не выходя в коридоры на переменах. Лонгботтома, казалось, подобное положение вещей полностью устраивало, потому что встреч с Панси он больше не искал, ограничиваясь анонимным дарением кофе и шоколада, который Паркинсон скармливала студентам.
Грейнджер с тем же мерзким хихиканьем сообщила, что это все прелести конфетно-букетного периода, поэтому надо просто потерпеть. От проклятия позаковырестей Гермиону уберегло только то обстоятельство, что она прошептала сие во время пятничного педсовета в кабинете директора, а привлекать к себе излишнего внимания Панси не хотелось. Она и так от его недостатка не страдала.
Спасаясь от нестерпимого желания сесть и решить, что все это было и что все это значит, Паркинсон постаралась снова уйти в работу с головой.
Страница 43 из 55
