Фандом: Гарри Поттер. О попытке отделить зерна от плевел, посадить семь розовых кустов и познать самое себя.
Добавить в моё избранное
181 мин, 22 сек 1563
Ей хотелось сделать это.
Она доверяла Лонгботтому.
Паркинсон попыталась вырваться еще раз — для очистки совести, глубоко вздохнула и ответила:
— Я не могу. Ничего не могу рассказать.
И расплакалась навзрыд, как не плакала с трех лет. Уткнулась в плечо Невилла, моментально промочив его свитер насквозь. Панси и сама не понимала, отчего плачет: то ли от невозможности спокойно жить, не тревожась ни о чем, то ли оттого, что наконец окончательно призналась самой себе — она была влюблена в Лонгботтома.
На завтраке отсутствовала добрая половина педагогического коллектива: ни Грейнджер, ни Снейпа, ни Лонгботтома. Не было даже директора МакГонагалл, которая после утренней беседы о работе в целом и срочном заседании Попечительского совета в частности довела Паркинсон до дверей Большого зала и исчезла. Панси с превеликим удовольствием последовала бы за Минервой, но в свете последних событий это слишком уж походило на бегство. Под перекрестными взглядами коллег и студентов Паркинсон сидела как на иголках, впервые в жизни сочувствуя Поттеру.
«Железный человек, на него весь пятый курс пялились, и я в том числе, а он так никого и не убил».
После вчерашней истерики Панси уснула как убитая — Невилл довел ее до комнаты и заставил выпить успокоительное зелье. К счастью, обдумывать, как общаться с Лонгботтомом и что вообще делать с этой самой любовью, теперь не было ни необходимости, ни возможности — все существо Паркинсон было сосредоточено на решении двух вопросов: как выпутаться и где пропадает Грейнджер.
У Панси имелись, разумеется, некоторые предположения, куда могла отправиться Гермиона, но чтобы вот так исчезнуть, ничего не сказав, не объяснив все четырежды и не извинившись двадцать раз, — на Грейнджер это было не похоже. МакГонагалл вскользь обронила, что преподавательница Чар взяла вынужденный отпуск за свой счет, а все ее пары заменены в расписании на другие.
С собственными проблемами у Панси дела обстояли куда хуже. В пятницу должно было состояться внеочередное заседание Попечительского совета, на котором решат, уволить ли Паркинсон к дьяволу, или же позволить доработать до конца семестра. И тут Панси тоже ничего не могла поделать: ее даже не приглашали на собрание. Минерва, разумеется, обещала стоять на своем до конца, но и она не была всесильна.
За эти два месяца Панси пару раз слышала, что Люси Малфой сетовала: самое интересное происходило в Хогвартсе задолго до того, как их поколение выросло. Паркинсон пропускала эти глупости мимо ушей, но сейчас точно бы могла ответить Люси, что отдала бы все на свете, чтобы родиться в другую эпоху — где не было ни Лорда с его манией величия, ни Дамблдора с бредовыми идеями о великой силе любви.
Дни поплыли, будто в тумане. Сова, посланная Гермионе, прилетела обратно с коротенькой запиской: «Вернусь семнадцатого. Гарри поможет». Что именно Грейнджер имела в виду, Панси не поняла, да и не пыталась понять.
В четверг, тринадцатого ноября, в кабинет Маггловедения пришли семикурсники, те самые, с которыми был придуман «Римский клуб». Они съели все конфеты «анонимного» дарителя, выбирали название для газеты Хогвартса. Панси прохохотала весь вечер. Никто из студентов так и не решился спросить, уволят ли профессора Паркинсон с работы, но глаза у многих были печальные, несмотря на веселье.
Вечером пятницы, после заседания, глава Попечительского совета прислал Панси длинное пространное письмо, заканчивающееся словами: «К сожалению, большинство членов совета сошлись во мнении, что Вы можете доработать до конца семестра, согласно Вашему контракту. Однако в постоянной работе, а также рекомендациях Хогвартс Вам отказывает. Кроме того, Вы должны прекратить деятельность так называемого» Римского клуба«. Уверен, Вы не планировали продолжать работу педагога, поэтому данное решение совета никак не повлияет на Вашу дальнейшую карьеру».
Это был конец. Шах и мат. Никакой надежды ни на что.
Так как Грейнджер еще не вернулась, Панси дежурила сегодня одна: всю ночь бродила по коридорам с чашкой кофе в руке. В шесть утра она застукала Лонгботтома под своей дверью с очередной коробкой шоколада. Не сдержавшись, высказала ему все, что думала о подобном идиотизме. К сожалению, говорить пришлось шепотом, чтобы не разбудить остальных коллег, поэтому впечатление, очевидно, смазалось.
— Мы не в детском саду, в конце концов! — резюмировала Панси, когда окончательно выдохлась.
По лицу Невилла было заметно, что всю ее тираду он благополучно пропустил мимо ушей.
— Что?! — не выдержав, рявкнула Панси.
— Ты уже решила, стоит ли меня ненавидеть за то, что я тебе нравлюсь?
Она на мгновение прикрыла глаза.
«Дыши. Просто дыши».
— Ты в курсе, что ты невыносим?
Она доверяла Лонгботтому.
Паркинсон попыталась вырваться еще раз — для очистки совести, глубоко вздохнула и ответила:
— Я не могу. Ничего не могу рассказать.
И расплакалась навзрыд, как не плакала с трех лет. Уткнулась в плечо Невилла, моментально промочив его свитер насквозь. Панси и сама не понимала, отчего плачет: то ли от невозможности спокойно жить, не тревожась ни о чем, то ли оттого, что наконец окончательно призналась самой себе — она была влюблена в Лонгботтома.
7. О роли случайных совпадений
Высшее образование говорит лишь о том, что вы знаете, где искать ответы на вопросы…На завтраке отсутствовала добрая половина педагогического коллектива: ни Грейнджер, ни Снейпа, ни Лонгботтома. Не было даже директора МакГонагалл, которая после утренней беседы о работе в целом и срочном заседании Попечительского совета в частности довела Паркинсон до дверей Большого зала и исчезла. Панси с превеликим удовольствием последовала бы за Минервой, но в свете последних событий это слишком уж походило на бегство. Под перекрестными взглядами коллег и студентов Паркинсон сидела как на иголках, впервые в жизни сочувствуя Поттеру.
«Железный человек, на него весь пятый курс пялились, и я в том числе, а он так никого и не убил».
После вчерашней истерики Панси уснула как убитая — Невилл довел ее до комнаты и заставил выпить успокоительное зелье. К счастью, обдумывать, как общаться с Лонгботтомом и что вообще делать с этой самой любовью, теперь не было ни необходимости, ни возможности — все существо Паркинсон было сосредоточено на решении двух вопросов: как выпутаться и где пропадает Грейнджер.
У Панси имелись, разумеется, некоторые предположения, куда могла отправиться Гермиона, но чтобы вот так исчезнуть, ничего не сказав, не объяснив все четырежды и не извинившись двадцать раз, — на Грейнджер это было не похоже. МакГонагалл вскользь обронила, что преподавательница Чар взяла вынужденный отпуск за свой счет, а все ее пары заменены в расписании на другие.
С собственными проблемами у Панси дела обстояли куда хуже. В пятницу должно было состояться внеочередное заседание Попечительского совета, на котором решат, уволить ли Паркинсон к дьяволу, или же позволить доработать до конца семестра. И тут Панси тоже ничего не могла поделать: ее даже не приглашали на собрание. Минерва, разумеется, обещала стоять на своем до конца, но и она не была всесильна.
За эти два месяца Панси пару раз слышала, что Люси Малфой сетовала: самое интересное происходило в Хогвартсе задолго до того, как их поколение выросло. Паркинсон пропускала эти глупости мимо ушей, но сейчас точно бы могла ответить Люси, что отдала бы все на свете, чтобы родиться в другую эпоху — где не было ни Лорда с его манией величия, ни Дамблдора с бредовыми идеями о великой силе любви.
Дни поплыли, будто в тумане. Сова, посланная Гермионе, прилетела обратно с коротенькой запиской: «Вернусь семнадцатого. Гарри поможет». Что именно Грейнджер имела в виду, Панси не поняла, да и не пыталась понять.
В четверг, тринадцатого ноября, в кабинет Маггловедения пришли семикурсники, те самые, с которыми был придуман «Римский клуб». Они съели все конфеты «анонимного» дарителя, выбирали название для газеты Хогвартса. Панси прохохотала весь вечер. Никто из студентов так и не решился спросить, уволят ли профессора Паркинсон с работы, но глаза у многих были печальные, несмотря на веселье.
Вечером пятницы, после заседания, глава Попечительского совета прислал Панси длинное пространное письмо, заканчивающееся словами: «К сожалению, большинство членов совета сошлись во мнении, что Вы можете доработать до конца семестра, согласно Вашему контракту. Однако в постоянной работе, а также рекомендациях Хогвартс Вам отказывает. Кроме того, Вы должны прекратить деятельность так называемого» Римского клуба«. Уверен, Вы не планировали продолжать работу педагога, поэтому данное решение совета никак не повлияет на Вашу дальнейшую карьеру».
Это был конец. Шах и мат. Никакой надежды ни на что.
Так как Грейнджер еще не вернулась, Панси дежурила сегодня одна: всю ночь бродила по коридорам с чашкой кофе в руке. В шесть утра она застукала Лонгботтома под своей дверью с очередной коробкой шоколада. Не сдержавшись, высказала ему все, что думала о подобном идиотизме. К сожалению, говорить пришлось шепотом, чтобы не разбудить остальных коллег, поэтому впечатление, очевидно, смазалось.
— Мы не в детском саду, в конце концов! — резюмировала Панси, когда окончательно выдохлась.
По лицу Невилла было заметно, что всю ее тираду он благополучно пропустил мимо ушей.
— Что?! — не выдержав, рявкнула Панси.
— Ты уже решила, стоит ли меня ненавидеть за то, что я тебе нравлюсь?
Она на мгновение прикрыла глаза.
«Дыши. Просто дыши».
— Ты в курсе, что ты невыносим?
Страница 46 из 55
