Фандом: Гарри Поттер. О попытке отделить зерна от плевел, посадить семь розовых кустов и познать самое себя.
Добавить в моё избранное
181 мин, 22 сек 1567
Панси ничего не оставалось, как побежать следом. Лонгботтом отстал, увязнув в толпе. Хвала Мерлину, у Люси с Грегом хватило ума задержать остальных, иначе они просто потеряли бы друг друга.
Но все это Панси отмечала уже самым краем сознания, потому что вор неожиданно кинулся через дорогу, прямо сквозь сплошной поток машин.
Росс — черт, черт, черт! — следом.
Перебегая дорогу вслед за парнями под ругань водителей, Паркинсон прокляла все: и собственную идею об экскурсии, и идиотизм Илая, который даже не подумал о магии, выполняя, между прочим, ее же, Панси, требование забыть на один день о волшебных палочках, и Поттера заодно, потому что Поттер всегда и во всем виноват, это же закономерно, иначе и быть не может, во всем виноват только Поттер…
У тротуара Росс замешкался, видимо, потеряв из виду вора.
Встал на дороге, осматриваясь.
Совершенно не замечая ничего вокруг.
Не слыша сигнала и визга тормозов.
И ее отчаянного вопля:
— Илай, черт побери!
«Идиот».
Она почувствовала удар о немилосердно твердое нечто, успев вытолкнуть глупого мальчишку прямо из-под колес не сумевшего затормозить автомобиля. До того, как свет померк, Панси успела подумать о палочке, которая — верх глупости! — все это время лежала в кармане куртки.
И еще о том, что зря она не позволила Лонгботтому ничего сказать.
Вначале была тьма.
В этой тьме не было имен, названий, слов, мыслей…
Только боль.
Невозможность сделать вдох.
И холод.
Потом в этот темный свинцовый кокон ворвались звуки. Кто-то хлопал дверьми, гремел металлом и сквозь зубы ругался на чем свет стоит.
Холодно. Холодно.
Неведомая музыка, ритм которой — биение сердца. Пульсация крови по тонким венам.
Непонятный, непривычный, неизвестный запах.
Боль.
Тьма.
Тело, это жалкое вместилище живой бессмертной души, отказывалось повиноваться.
Мышцы ныли — нудно и мучительно. Распухший язык едва умещался во рту. Голова не просто раскалывалась — Панси чувствовала себя Зевсом, только что породившим Афину Палладу. Правда, глаза при этом удалось открыть с первой попытки. На сером, явно видавшем лучшие времена потолке по-слизерински змеилась трещина.
Панси скосила взгляд влево — тумбочка, пустая койка, стул. Вправо — забранное решеткой окно без занавесей. И Грейнджер.
Гермиона спала, уронив голову на скрещенные руки. Каштановые волосы разметались по покрывалу, брови во сне были тревожно нахмурены. Паркинсон ощутила нечто очень похожее на облегчение и разочарование одновременно. Ее почему-то серьезно задело, что рядом не оказалось Невилла. Хотя, если бы он круглосуточно дежурил у постели больной, вероятно, Панси почувствовала бы раздражение, и только.
Страшно хотелось пить, но дотянуться до стакана на тумбочке у нее не получилось. Грейнджер вздрогнула и проснулась, непонимающе вытаращилась на Панси красными от усталости глазами.
— Ну, и какого Волдеморта тебя понесло в Лондон, Паркинсон? — наконец спросила Гермиона типично учительским голосом.
Панси попыталась ответить, но из пересохшего горла вырвался лишь невразумительный хрип. Грейнджер все поняла верно: придержала ее голову и поднесла стакан к губам. Сделав глоток, Паркинсон смогла достойно ответить:
— Надеюсь, ты развелась, Грейнджер?
Наверное, со стороны это казалось безумным, но свидетелей, к счастью, не было. Гермиона явно не торопилась просвещать Панси насчет ее диагноза и прочих радостей жизни, а полусерьезный-полушутливый разговор на вечные темы здорово отвлекал от боли.
Грейнджер грустно усмехнулась:
— Было не слишком весело и весьма унизительно.
— А уезжать из Хогвартса, конечно, было обязательно? — съязвила Панси, устало прикрыв глаза. — И использование совиной почты могло повлиять на ритуал, да?
— А что, ты по мне скучала? — Гермиона отвела взгляд, будто вспомнила что-то срочное.
Панси собиралась недоуменно промолчать, но ее вдруг осенило.
— Нет, не может быть! — она зло уставилась на Гермиону, позабыв о головной боли. — Ты не собираешься ему говорить? Да? И уехала, чтобы он, чертов легилимент, не узнал!
Грейнджер одарила Паркинсон серьезным взглядом исподлобья:
— И ты тоже не скажешь, пока я не разрешу.
Панси помолчала, кусая губы. Сил спорить с Гермионой не было, как и вообще каких-либо сил. Хотелось снова отключиться от эфира.
— Как была ты, Грейнджер, дурой, так дурой и осталась.
Грейнджер не стала отвечать и поднялась с места:
— Я позову колдомедика, чтобы…
— Просто скажи это, — перебила Панси.
Гермиона замерла, словно кролик перед удавом.
— Я… очень мало понимаю в медицине, — выдавила она.
Но все это Панси отмечала уже самым краем сознания, потому что вор неожиданно кинулся через дорогу, прямо сквозь сплошной поток машин.
Росс — черт, черт, черт! — следом.
Перебегая дорогу вслед за парнями под ругань водителей, Паркинсон прокляла все: и собственную идею об экскурсии, и идиотизм Илая, который даже не подумал о магии, выполняя, между прочим, ее же, Панси, требование забыть на один день о волшебных палочках, и Поттера заодно, потому что Поттер всегда и во всем виноват, это же закономерно, иначе и быть не может, во всем виноват только Поттер…
У тротуара Росс замешкался, видимо, потеряв из виду вора.
Встал на дороге, осматриваясь.
Совершенно не замечая ничего вокруг.
Не слыша сигнала и визга тормозов.
И ее отчаянного вопля:
— Илай, черт побери!
«Идиот».
Она почувствовала удар о немилосердно твердое нечто, успев вытолкнуть глупого мальчишку прямо из-под колес не сумевшего затормозить автомобиля. До того, как свет померк, Панси успела подумать о палочке, которая — верх глупости! — все это время лежала в кармане куртки.
И еще о том, что зря она не позволила Лонгботтому ничего сказать.
Вначале была тьма.
В этой тьме не было имен, названий, слов, мыслей…
Только боль.
Невозможность сделать вдох.
И холод.
Потом в этот темный свинцовый кокон ворвались звуки. Кто-то хлопал дверьми, гремел металлом и сквозь зубы ругался на чем свет стоит.
Холодно. Холодно.
Неведомая музыка, ритм которой — биение сердца. Пульсация крови по тонким венам.
Непонятный, непривычный, неизвестный запах.
Боль.
Тьма.
Тело, это жалкое вместилище живой бессмертной души, отказывалось повиноваться.
Мышцы ныли — нудно и мучительно. Распухший язык едва умещался во рту. Голова не просто раскалывалась — Панси чувствовала себя Зевсом, только что породившим Афину Палладу. Правда, глаза при этом удалось открыть с первой попытки. На сером, явно видавшем лучшие времена потолке по-слизерински змеилась трещина.
Панси скосила взгляд влево — тумбочка, пустая койка, стул. Вправо — забранное решеткой окно без занавесей. И Грейнджер.
Гермиона спала, уронив голову на скрещенные руки. Каштановые волосы разметались по покрывалу, брови во сне были тревожно нахмурены. Паркинсон ощутила нечто очень похожее на облегчение и разочарование одновременно. Ее почему-то серьезно задело, что рядом не оказалось Невилла. Хотя, если бы он круглосуточно дежурил у постели больной, вероятно, Панси почувствовала бы раздражение, и только.
Страшно хотелось пить, но дотянуться до стакана на тумбочке у нее не получилось. Грейнджер вздрогнула и проснулась, непонимающе вытаращилась на Панси красными от усталости глазами.
— Ну, и какого Волдеморта тебя понесло в Лондон, Паркинсон? — наконец спросила Гермиона типично учительским голосом.
Панси попыталась ответить, но из пересохшего горла вырвался лишь невразумительный хрип. Грейнджер все поняла верно: придержала ее голову и поднесла стакан к губам. Сделав глоток, Паркинсон смогла достойно ответить:
— Надеюсь, ты развелась, Грейнджер?
Наверное, со стороны это казалось безумным, но свидетелей, к счастью, не было. Гермиона явно не торопилась просвещать Панси насчет ее диагноза и прочих радостей жизни, а полусерьезный-полушутливый разговор на вечные темы здорово отвлекал от боли.
Грейнджер грустно усмехнулась:
— Было не слишком весело и весьма унизительно.
— А уезжать из Хогвартса, конечно, было обязательно? — съязвила Панси, устало прикрыв глаза. — И использование совиной почты могло повлиять на ритуал, да?
— А что, ты по мне скучала? — Гермиона отвела взгляд, будто вспомнила что-то срочное.
Панси собиралась недоуменно промолчать, но ее вдруг осенило.
— Нет, не может быть! — она зло уставилась на Гермиону, позабыв о головной боли. — Ты не собираешься ему говорить? Да? И уехала, чтобы он, чертов легилимент, не узнал!
Грейнджер одарила Паркинсон серьезным взглядом исподлобья:
— И ты тоже не скажешь, пока я не разрешу.
Панси помолчала, кусая губы. Сил спорить с Гермионой не было, как и вообще каких-либо сил. Хотелось снова отключиться от эфира.
— Как была ты, Грейнджер, дурой, так дурой и осталась.
Грейнджер не стала отвечать и поднялась с места:
— Я позову колдомедика, чтобы…
— Просто скажи это, — перебила Панси.
Гермиона замерла, словно кролик перед удавом.
— Я… очень мало понимаю в медицине, — выдавила она.
Страница 50 из 55
