Профессиональная деформация

— Ничего, я тоже, — криво ухмыльнулась Паркинсон.

Грейнджер села обратно на стул у кровати. Глубоко вздохнула и сообщила полу:

— Сотрясение мозга, вывих плеча, разрыв селезенки. Повреждения позвоночника. Применили более шести сложных комплексных зелий. Сердце не выдержало, несколько минут мозг не получал кислорода.

Она замолчала, гипнотизируя взглядом стакан. Вероятно, Панси полагалось испугаться или устроить истерику. Она на всякий случай попыталась пошевелить пальцами ног. Все было в порядке. Гермиона продолжала молчать, словно на поминках.

— И что? — не выдержала Панси. — Я жива, не парализована. К чему этот похоронный тон?!

— Сегодня двадцать четвертое ноября, — ровным голосом сказала Гермиона, вставая. — Я… Мы боялись, что ты уже не очнешься. Я позову колдомедика.

Панси уставилась в потолок, моргая. Ей очень хотелось расплакаться. Не от боли — от разрывающего сердце чувства, имени которому она еще не подобрала.

Когда Панси очнулась в следующий раз, палата была уже другая. Через открытую форточку доносились звуки улицы, холодный воздух шевелил желтые занавески. Симпатичная девушка лет девятнадцати в голубой мантии медика писала в блокноте, что-то тихо напевая себе под нос.

— О! — обрадовалась она, вскакивая со стула. — Вы пришли в себя. Отлично. Меня зовут целительница Стенвидж. Знаете, какое сегодня число?

Паркинсон подумала, что, возможно, Грейнджер ей приснилась, как и потолок с трещиной, решетки на окнах и диагноз.

— Не уверена, — осторожно ответила она, попытавшись сесть.

— Нет-нет! — остановила ее медичка. — На вас специальные заклинания, вам нельзя сидеть еще неделю — повредите позвоночник.

«Значит, не приснилось».

Ее взгляд упал на охапку белых тюльпанов в большой стеклянной банке на подоконнике.

— Палата другая, — осторожно сказала Панси. — А число я не знаю. Двадцать пятое?

— Именно так, — счастливо расцвела Стенвидж. — Сегодня двадцать пятое ноября, а палату вам поменяли вчера вечером. Перевели из реанимации. Помните свое имя, место работы?

Панси подняла бровь:

— Разумеется. К чему эти вопросы?

— О! — губы медички были накрашены яркой помадой, длинные светлые волосы заплетены в косу. Топ-модель, да и только. — Это просто формальность. Целитель все объяснит во время осмотра.

«Помнится, вчера он так и не появился».

— А когда придет колдомедик? — Панси прислушалась к себе: голова все еще болела, но уже не так сильно. Немного подташнивало. — И тут кормят, кстати?

Стенвидж поджала губы:

— Целитель Хиллс появится через несколько минут, потом я принесу вам завтрак. После завтрака назначены процедуры, а вечером вас должен навестить друг.

— Какой еще друг? — не поняла Панси. — Профессор Грейнджер?

Стенвидж чуть насмешливо улыбнулась, наклонив голову:

— Нет, мистер Лонгботтом. Он сидел здесь всю ночь, но потом его выгнал дежурный целитель. Симпатичный парень. Принес вам цветы, кстати.

Наверное, у Панси было очень красноречивое выражение лица, потому что целительница не стала дальше развивать тему, а смешалась и вышла из палаты.

Паркинсон тяжело вздохнула, глядя на тюльпаны. И ведь не сбежишь, не спрячешься. Разве что попросить никого к ней не пускать, но тогда она просто сойдет с ума от скуки.

Вечером Лонгботтом действительно появился, с порога помахав «Ежедневным пророком»:

— Тут и про тебя есть. Хочешь, прочитаю?

После дневных и вечерних процедур Паркинсон была настолько вымотана, что не могла ни огрызаться, ни врать. Она бы заснула еще до прихода Невилла, но стоило закрыть глаза, как мир начинал вращаться со скоростью света. Жутко болела спина, не помогала даже двойная доза Обезболивающего.

— Нет, не хочу, — честно ответила Панси. — Лучше расскажи, что в Хогвартсе.

Лонгботтом положил свернутую газету на тумбочку и сел на край кровати, проигнорировав стул.

— В Хогвартсе все ждут тебя.

— Я увольняюсь, — без эмоций отозвалась Панси.

— Знаю, — так же спокойно произнес Невилл. — Но тебя все равно ждут. Гермиона сейчас ведет твои уроки у старших курсов, у остальных изменили расписание. Седьмой курс в коллективной истерике.

— Илай в порядке? — запоздало спохватилась Паркинсон.

— В полном, — махнул рукой Лонгботтом. — Отделался испугом и разбитой коленкой.

— Надеюсь, он не считает себя виноватым?

— Нет. А знаешь, у меня сегодня на уроке…

За окном стремительно сгущались сумерки, но Невилл не зажигал света. Панси было очень спокойно и уютно лежать вот так, в темноте, слушая убаюкивающий голос Лонгботтома. Она наконец-то смогла заснуть.

Последующие две недели слились в один чудовищно длинный, запутанный и непрекращающийся день.