Равновесие льда

И, внезапно — прикосновение плеча к плечу, тепло тела того, кто сел рядом, бок о бок. Голову повернуть почему-то не получалось, но ему и не нужно было глядеть, чтобы знать, кто рядом.

— Здравствуй, отец.

— Я рад наконец-то увидеть тебя, сын, — откликнулся сидящий рядом. Голос у него был до странности тихий, чем-то похожий на посвист зимнего ветра, только скованного, плененного границами живой плоти.

Почему-то эти простые слова выпили много сил, и они оба замолчали, просто сидя рядом, греясь теплом друг друга. Ветер тихо кружил вокруг, радостный и умиротворенный, что помог своему другу-шаману.

Этот разговор, самый первый, не продлился долго. Не потому, что нечего было сказать — наоборот, у каждого в груди теснилось, рвалось… Но при этом каждый бесконечно боялся сказать что-то не то, задеть, обидеть, пусть и по незнанию. И они кружили друг вокруг друга, будто два бойца, примеряясь, приглядываясь в медленном танце, сходясь все ближе и ближе. Только вместо клинков у каждого в раскрытых ладонях было тепло и радость встречи.

Прервал их ветер. Завертелся, завился вихрем, расталкивая, потянул Гаруга обратно, и тот только и успел, что сказать слова прощания. А потом был туман, короткий вздох, и глаза распахнулись, чтобы увидеть снова солнце, балкон и лицо Дориана, на котором едва-едва начинала появляться тревога.

— Спасибо, — было первое, что сказал Гаруг.

— А? — Дориан, который только-только выдохнул, осознав, что шаман таки проснулся, а не ушел в какой-нибудь там транс, моргнул, пытаясь понять, в чем дело и за что его, собственно, благодарят.

— За подарок спасибо, — ветер скользнул между ними, огладил подставленную ладонь шамана, зазвенел кристаллами. — Он помог мне увидеть отца.

— Я рад, — Дориан свился кольцами на нагретом солнцем месте. — И буду рад еще больше, если расскажешь подробней.

Таиться от него Гаругу не было смысла, так что он рассказал о том, что видел. Получил задумчивые пояснения, что туман, скорее всего — грань между мирами, новый дух помог шаману зацепиться за этот мир, а старые, пусть и изменившиеся, но еще помнящие, помогли, привели к родной крови. Дориан на всякий случай проверил, все ли в порядке после такого незапланированного путешествия и выхода из тела, но Гаруг был здоров, как настоящий орк, и снес все проверки с терпением истинного эльфа. Пришлось отстать, Дориан только попросил быть аккуратнее. Мало ли, вдруг, пока его не будет…

Как оказалось, Дориан пришел именно за этим: сообщить, что, кажется, нашлась еще частица его силы, в одном из дальних миров, и ему пора в путь, добывать, пока она не затерялась снова. Гаруг заверил, что уже спокойно может прожить один, так что ничего страшного не случится. И пошел доделывать браслет: стоило успеть подарить его до отъезда.

Дни без Дориана тянулись медленно, неторопливо. Жизнь вошла в свой ритм, и одиночества Гаруг не ощущал. Какое одиночество, когда на работе есть с кем переброситься словом, узнать что-то новое, рассказать что-то свое. Какое одиночество, когда кружит, радуется вокруг ветер, играет с опавшими листьями, ждет первых снежинок. Какое одиночество, когда ночи полны холода и разговоров.

С отцом они теперь виделись постоянно. Именно виделись — раз на пятый Гаруг повернулся, так легко и естественно, будто мог сделать это всегда, взглянул в лицо сидящему рядом. Отец был именно таким, как описывало его мать. И бесконечно мудрым и терпеливым, похожим в своем спокойствии на горы вокруг.

Тогда он замолчал, позволил сыну осмотреть себя, прикоснуться к меховой опушке одежды, ощутить мягкость шкуры какого-то незнакомого зверя, белой с черными пятнами. Позволил пробежаться кончиками пальцев по россыпи бусин, каждая из которых была то ли льдинкой, то ли отполированным до льдистой прозрачности камнем. Позволил полюбоваться узорами, в которые складывались эти бусины, растекаясь по одежде причудливой изморозью, сливаясь с белизной рассыпавшихся из-под капюшона прядей.

И только улыбнулся, когда ладонь сына легка на белую щеку. Прикоснулся в ответ сам.

— Я рад видеть тебя, — повторил он, и Гаруг несмело потянулся вперед, обняв отца.

Им было о чем поговорить. Будто пытались наговориться за все ушедшие годы, за все упущенные советы и откровения. Гаруг не скрывал от отца ничего, да и нечего ему было скрывать. Распахивал душу, чувствуя, как к нему так же тянутся, стремятся раскрыться и понять.

Пожалуй, только с пониманием были проблемы — но лишь из-за того, что они жили по-разному. А чем больше виделись — тем больше проникали друг в друга, теснее сплетались миры, в которых они существовали. Гаруг говорил о том, что узнал в мире Дориана, о том, как жил в степи. Отец рассказывал ему о том, чем жили горы и его народ.

Оказалось, что из-за стремления видеться с сыном он ушел от жилья своего народа, удалился в одно из святилищ, что были раскиданы по всем горам.