Inferno

Он дёрнулся, машинально пытаясь прикрыться, но не смог пошевелить даже пальцем — внутри него находился Инквизитор и дёргал за верёвочки его сущности, разрывая налаженные, сформировавшиеся рефлексы, блокируя его волю и сознание. Словно многоголосый хор взорвался десятком криков прожитых событий, оглушая, сводя с ума.

Это было больно. Очень больно. Физическое давление смешивалось с ментальным и трансформировалось в какой-то первородный ужас. Ужас корчащегося в муках, агонизирующего инстинкта самосохранения.

А потом замельтешили фрагменты воспоминаний. Невероятная живость искусственной и пережитой реальности заставляла его вновь переживать всё сначала.

Глава 3

.

Надя

На улице стоял туман. Он был настолько густым, что казалось, будто пространство вокруг обёрнуто в плотный ком ваты. Обычно при тумане сохраняется прохлада, но эти проглоченные, осевшие на связках рваные клочья удушали. Надя видела такое когда-то в кино и всегда думала, что режиссёры просто хотели нагнать на зрителя тоску таким вот ходом.

Ну, в чём-то она не ошиблась: туман нагонял тоску, особенно тут. И хотя, стоя на кладбище, у свежего холмика недавно зарытой могилы, она понимала, что там, под землёй, её отца нет, что это всего лишь необходимость объяснить его отсутствие детям и внукам… Боль была реальной. Венки, гроб, это вычурное кладбище — фикцией, но вот горе… Тёмное, как её пальто и шерстяной шарф, касающийся обкусанных и обветренных губ.

Она была одна. Кеша правильно всё понял и увёл остальных, которые из любви к ней молча удалились, давая возможность побыть наедине с этим холмом недавно вскопанной, развороченной, мёрзлой земли, припорошенной грязным снегом.

Она должна остаться одна, потому что ждёт его. Знает, что придёт.

Ей очень-очень нужна сейчас тишина и одиночество. Чтобы пережить эту встречу.

Не сорваться. Не устроить бойню. Просто вспомнить.

Она почувствовала его раньше, чем увидела. Так было всегда. Он появлялся и полностью заполнял своей худосочной фигурой всё пространство вокруг. Комнату, квартиру, сущность её отца.

Бледный, высокий, тяготеющий к театральности, как какой-то байронический герой.

Учитывая его возраст и сферу интересов, она была почти уверена, что Артур был лично знаком с великим поэтом.

А сейчас казалось, что даже окутывающий их туман пытался с эффектом обставить его появление.

Надя повернула голову и встретилась с холодными, пронзительными серыми глазами.

Знакомое до последней чёрточки лицо: прямой нос, из-за которого выражение всегда кажется каким-то хищным; красивой формы губы, тем не менее почти всё время недовольно или презрительно поджатые… Она видела его другим, ловила порой взгляды, которые он бросал на папу, когда думал, будто его никто не видит. Серый лёд таял и теплел, сжатый в полоску рот расслаблялся, и губы складывались в улыбку.

Он не то чтобы стал ей вторым отцом… Такая немыслимая вещь никогда даже не приходила ей в голову. Это же Завулон. Тёмный, ворвавшийся в жизнь папы и изменивший его, а значит, и её. Сначала она откровенно терпеть его не могла, потом, сжав зубы, фальшиво улыбалась, а потом… Даже была влюблена какое-то время, мучимая удушливым стыдом перед папой.

Ну, она настоящая дочь своего отца, как же иначе? Смешная подростковая увлечённость.

Он не читал ей книжек в детстве, не посещал родительские собрания в школе и не провожал её на свидания.

Но он отрядил ей охрану из Тёмных, смешил скабрезными историями из своего бурного прошлого, пока папа не слышал, и пришёл на её выпускной вечер. А ещё он танцевал с ней на её свадьбе, устроенной в его замке в Эшвеге.

«Где же ещё выходить замуж Светлой принцессе? Уж не в тибетской ли хижине?» — с каменным выражением на лице спросил он, когда они с Кешей сообщили о грядущем событии.

Она приняла его. Папа любил Артура до сумасшествия, был счастлив, горел так, как никогда с мамой… И только за одно это она была ему благодарна.

Но затем он ушёл. Оставил папу… нет, оболочку, ведь всё остальное забрал с собой.

Надя молча смотрела на своего бывшего отчима, который зябко кутался в роскошное тёмное пальто. Он немного похудел и изменил причёску — волосы стали гораздо короче.

Папе очень нравились его волосы.

Надя снова почувствовала, как сквозь отупляющую пелену боли прорываются искры гнева, сжигающие эту холодную и невесомую заслонку.

Это он виноват. Во всём. И даже несмотря на всё, что она знает, злость не становится меньше.

Она год наблюдала, как жизнь по капле вытекает из её отца, просачиваясь через трещины его разбитой оболочки.

Окровавленное лицо, в которое попали осколки от бутылки, полетевшей в стену; его застывшее в маске «со мной всё в порядке» лицо, а потом и самое последнее — высушенное от горя, напоминающее посмертный глиняный оттиск в тот самый последний вечер…