Inferno

Старая ведьма под Паранджой. Красивая, изысканная и завораживающая. Но если вглядеться — уставшая от собственной мудрости и переполняющей её силы. Она едва терпит своих жителей, источая презрение, которое те с удовольствием впитывают и по цепочке передают чужакам — туристам, приехавшим поглазеть на неё.

Знал ли он? Когда-то давно, когда всё только начиналось, он просто хотел Антона. Привыкший получать всё, он тем не менее долго думал над возможностью этих отношений. Что бы там ни говорил Гесер, он понимал, чем это чревато, но потом… просто устал бороться, смирившись и поддавшись дурману. А ещё — он просто эгоистично переложил на плечи Городецкого своё решение. И тот, со свойственной ему самоубийственной привычкой всё тянуть на себя, с радостью принял за него решение. Бросил всё и приехал одной зимней ночью.

Скребущее ощущение усилилось. Он поморщился и отбросил эти мысли.

Нет. Не нужно об этом думать. Всё уже кончено.

Эта ошибка им оплачена сполна. Сдачи не надо.

— Неужели Инквизиция всё ещё не насытила своё нездоровое любопытство? Кажется, Кармадон заглянул везде, насладившись картинами моей личной жизни. Сходи к нему, может, поделится. Я не собираюсь обсуждать это.

Он резко встаёт из-за стола и выходит.

Завулон возвращается в Москву. Он отсутствовал всего две недели, но будто прошла целая жизнь. Кабинет кажется чужим, квартира нежилой, а окружающие раздражают своими жадными взглядами. Словно он зверушка, которая пережила опыты, и теперь зеваки жаждут узнать, что же такого в нём изменилось. От этого он ещё сильнее пытается сделать вид, будто всё в порядке, и от собственного притворства в горле оседает горечь.

Тошнит. От всего и всех.

Одна радость — Гесер не стремится с ним увидеться. Вроде и не избегает, но и не мозолит глаза. Работа медленно возвращается к своей рутине, а жизнь — к привычной колее.

И только задавленное скребущее чувство порою не даёт покоя. Оно прорывается совсем незаметными, маленькими точками. Как нитевидный пульс.

Он идёт по улице, когда за спиной внезапно раздаётся: «Антон!». Завулон резко поворачивается и видит светловолосого молодого парня. Тот улыбается, обнимая позвавшего его знакомого. «Сто лет не видел тебя, чувак. Куда ты пропал?».

Он резко разворачивается и уходит.

Когда они с Гесером наконец встречаются, тот делает вид, будто ничего не произошло. Не было Трибунала, не было в его Дозоре Городецкого. Завулон не знает, как реагировать, поэтому просто принимает всё как есть.

И только некоторые Светлые, работавшие с Антоном, изредка прожигают его неприязненными взглядами.

И он вспоминает, что Антон всё-таки существовал.

Жил, а потом развоплотился.

Но мысль слишком мимолётна, чтобы заострять на ней внимание.

Нужно двигаться дальше.

У Тавискарона снова проблемы со Светлым родственничком, и внезапно Завулон решает приехать в Киев. Встреча ожидаемо оканчивается попойкой. Они сидят в квартире Лайка, приканчивая уже вторую бутылку коньяка. Собутыльник уже подошёл к той стадии опьянения, когда начинаются душевные излияния и жалобы. Завулон не любит этого и лениво думает о том, чтобы пресечь.

— Знаешь, Артур… Я даже не знаю, отчего всё ещё переживаю… что-то испытываю. Это странно. Давным-давно он выбрал Свет, а я — Тьму, так уж вышло. Но я… Меня уже не раздражает его Свет, тем более, всё равно, хотя в главном мы разные, остальное-то общее… Но тяжело… так тяжело с этими Светлыми.

— У меня не осталось близких родственников, Лайк. Так что мне твоя тоска непонятна, — спокойно прерывает Завулон путаные излияния.

Тавискарон вскидывает на него мутноватый взгляд и безрадостно смеётся.

— «Непонятна»? Да ты едва ли не полвека прожил со Светлым. Хотя это несколько иная плск… плоскость отношений, полярность и конфл-ликт, в сущности, те же… Те же проклятые компромиссы.

Эту тему Завулон не любит обсуждать, и Лайк знает об этом, но сейчас он слишком пьян, чтобы обратить внимание на свои слова.

Но в одном он прав. Компромиссы.

— Но всё равно я… не могу оставить, отпустить его.

Он не задумывался прежде, что же пошло не так. Глубинное копание в себе самом не доставляло удовольствие — это, скорее, было присуще Антону. Жизнь с Городецким долго не казалась скучной. Тот будоражил, удивлял, будил какую-то странную нежность и желание подстраиваться под обстоятельства.

Точно. Когда он впервые обнаружил это, откололся первый кусочек сверкающей сферы семейного счастья. Завулон ощутил опасность. Он никому не позволял управлять собой.

Но со временем беспокойство притупилось. Жизнь шла своим чередом: быт, работа, праздники в кругу семьи. Антону было важно его человеческое потомство. Артур понимал его: поначалу он был таким же. И лишь когда его дети и внуки смогли заполнить собою целое кладбище, это прошло.