Inferno

Он смирился, и очередной отпрыск воспринимался им практически автоматически. Ещё одно существо с ограниченным сроком годности, в котором есть маленькая капля его крови. Так со всеми бывает.

А потом он ощутил, как стала тяготить его любовь Антона. Он чувствовал её даже на расстоянии. Она будто поводок, удавка держала его. И чем сильнее натягивалась, тем яростнее возникало желание дёрнуть за неё, чтобы встряхнуть Антона. И себя заодно.

В одной из командировок он столкнулся с прежней знакомой. Мия была суккубом и давным-давно, в период бурных экспериментов, его любовницей. Он помнил, насколько не похож секс с суккубом на любой другой.

«Ты так одомашнился, прямо любо-дорого глядеть, — сказала она, едко улыбаясь. — Светишься как новогодняя ёлка от светлых пут».

Он переспал с ней тогда. То ли оттого, что хотел заткнуть ей рот, то ли чтобы доказать себе, что не превратился в кастрированного домашнего кота, которым иносказательно обозвала его Мия.

Когда он вернулся, больше всего его взбесило собственное неловкое состояние, которое появилось, едва он встретился с Антоном взглядом.

Но сам Городецкий не обмолвился и словом.

В ту ночь он с особым старанием втрахивал его в матрас.

Стенки семейности становились всё толще, и вот ему уже стало казаться, что они отрезали его от окружающего мира. Городецкий отсёк. Окружил своими вещами, привычками, условиями, взамен отдавшись полностью, а потому — повязав его по рукам и ногам чувствами. В нём поселилось желание растормошить его, проверить, насколько же прочна эта связь, парализующая его. Раздражение стало проявляться сильнее, но Антон словно не замечал обострившегося сарказма и похолодания отношений.

А потом произошёл срыв его ученика. У того заболела раком дочка, он захотел исцелить её и, согласно правилам, подал прошение на магическое вмешательство. Но бюрократизм — это бюрократизм, и, пока заявка дошла, девочке стало совсем худо. Вмешательство требовалось довольно серьёзного уровня, а Лас был слишком слабым Иным для такого подарка. Он принялся дёргать Антона, а тот — его, что вызвало лишь раздражение. Во-первых, Завулон давно сказал любовнику, что никаких льгот Ночному Дозору от их союза не светит. А во-вторых, его безмерно раздражал этот Светлый, напоминающий клоуна и постоянно вертящийся около Городецкого. Поэтому он просто отмахнулся от него.

И Лас превратился в шухарта. Для Антона это стало ударом, и, несмотря на то, что нейтрализовать его должен был Ночной Дозор, Завулон решил лично проконтролировать это дело, чуя недоброе. Он не первый день знал Антона, чтобы положиться на гладкость при проведении операции.

Светлый умудрился украсть артефакт и пробрался в детскую онкобольницу, где собирался исцелить сразу всё отделение, включая дочь.

Когда Завулон, открыв портал, оказался на месте событий, он увидел Антона, пытавшегося вести со спятившим учеником диалог, который, по мнению Артура, совершенно ничего не менял. Каким вообще местом думал Гесер, допустив его сюда?!

Он ударил по Ласу Плетью Шааба.

И долго потом не мог забыть произошедшее. Оказывается, Антон открылся, используя их связь наставник-ученик, и пытался непонятным и безумным образом повлиять на Ласа. Поэтому когда Плеть настигла шухарта, перед Завулоном открылась вся палитра эмоций Городецкого, лишённого щитов.

Ярость, возмущение, боль.

Ведь он был связан с жертвой в момент развоплощения. Боль была физической и моральной. Не такой, что могла бы утащить Антона прицепом, но достаточной, чтобы контузить его.

И Завулон, не зная, что делать, положился на инстинкты. Он принялся поглощать эмоции Антона, а когда тот это понял, то разозлился ещё больше.

Но остановиться Антон уже не мог. Они поругались, и Завулон лишь сильнее разъярил его, когда сказал, что оказал Антону услугу, прибив психа. Чтобы не получилось, как с Костей.

Вероятно, не стоило напоминать Городецкому о дружке-кровососе. Определённо, виноват был стресс и собственный шок от произошедшего.

Домой тогда они вернулись в молчании. Ночью Артур проснулся от сильного запаха сигарет. Антон стоял у окна и курил, очевидно, уже не первую сигарету, судя по наполовину полной пепельнице. Он не стал ничего говорить, хотя сон в прокуренной комнате не слишком его радовал.

С того момента Городецкий будто затаился. Он ничего не стремился доказать, не демонстрировал эмоции, ни на чём не настаивал.

Завулону стало не хватать… жизни, динамики, движения. Городецкий посадил его на сухой эмоциональный паёк, и ему это очень не нравилось, особенно после того, что довелось почувствовать тогда, в больнице.

Он не был энергетическим вампиром, но ощущение тёмных эмоций Антона было незабываемым. За все прожитые совместные года они никогда прежде не оказывались столь близки. Словно последняя тонкая грань между ними оказалась разрушена.