Inferno

Но вопреки логике, они отдалились после произошедшего, и это стало ещё одним сколом.

Антон всё чаще казался ему какой-то заведённой игрушкой. Хотелось встряхнуть его, разломать и выпотрошить эти винтики, заменив их живыми, пульсирующими органами.

Он знал, чем могут закончиться для него эти мысли, а потому стал давить их в себе, отгораживаясь от Антона.

И тогда… появилась скука. Удушающая, пыльная тряпка, затыкающая рот и делающая совместное сосуществование невозможным. Через неё не проходили звуки, краски, сама жизнь.

Теперь он вообще не ощущал от Антона ничего, лишь изредка ловил на себе его задумчивый и какой-то печальный взгляд, безмерно раздражающий.

Это как после обещанного торта оказаться с одним сухарём на тарелке.

А аскетом он не был никогда.

Поэтому объявил Городецкому о своём решении. Логично ведь при сложившейся ситуации. Но даже тогда не дождался ни единого всплеска.

Сушь, как в пустыне.

И только когда вернулся за парочкой артефактов, которые оставались в прежней квартире, Антон отреагировал. Да ещё как. Тогда он едва смог удержаться и не передумать. Потому что тот же тёмный фонтан эмоций, что бил в Городецком после устранения его ученика, снова ожил. Насыщал, притягивал, опаивал…

Завулон чувствует, как Тавискарон трясёт его за плечо.

Удивлённо моргнув, он смотрит на Лайка.

— Ты чего? Всё нормально? Ты как-то… завис.

— Что?

«Артур… Я не могу. Не могу отпустить тебя. Не могу».

Завулон, покачиваясь, встаёт.

— Я иду спать, Лайк.

Глава 4

Надя.

Сначала, сразу после всего, на неё навалилось оцепенение. Она отстранённо наблюдала происходящее вокруг и людей рядом с ней. Гесер либо присутствовал физически, либо перманентно — ментально. Она чувствовала его пристальный взгляд всюду, но ей было всё равно. Его настороженность понятна — шутка ли, Абсолютная Волшебница на грани нервного срыва. Или после него.

Кеша предлагал ей взять отпуск, но она отказалась. Когда-то давно выбрав профессию доктора, как и её мать, она самозабвенно отдавалась лекарскому ремеслу. Стала хирургом. Держала в руках человеческие сердца. Когда оно впервые забилось в её руках… Это было неописуемо.

К тому, чтобы не примешивать к особо сложным случаям свою магию, пришлось идти долго. И тут невозможно было забыть о вкладе Артура в это знание. Он несколько раз закрывал глаза и не давал ходу… плодам процесса её обучения.

«Считай это подарком ко дню рождения, Надя, — скривившись, бросал он. — Хотела котёнка, теперь получишь эту старуху. По мне, так совсем не равноценный обмен. Но теперь пеняй на себя. Ну, по крайней мере, шерсти в доме не будет».

Но при этом он долго объяснял ей причины и следствия. Вероятно, это был максимум демонстрации Всетемнейшим светлых чувств.

После Трибунала она несколько раз порывалась узнать, что с ним стало. Её раздирали противоречивые чувства, но Гесер запретил.

Он прав. Так было нужно.

После «похорон» семья окружила её плотным кольцом. Да — тёплым, да — родным.

Но иногда она едва могла дышать.

Погружённая в собственный вакуум, она не замечала того, что творится с Кешей. Только иногда, когда ночью, лёжа в постели, он особо крепко прижимал её к себе, вжимая в грудь, словно хотел спрятать внутри, и она ощущала, как между лопаток быстро-быстро бьётся его сердце… Тогда становилось чуточку легче, окутывающий туман будто отступал.

Но утром всё становилось как прежде. Пару раз она натыкалась на несколько пустых бутылок от коньяка, которые воровато были припрятаны за мусорным ведром под раковиной. Но не спрашивала. И не выбрасывала. Это — не её. И она не будет трогать.

Они пришли в гости к среднему сыну — Даниле. Его жена суетилась на кухне, а маленькая Вера волчком крутилась на полу. Кеша общался с сыном и цедил коньяк. Тут у Дани зазвонил телефон, и сын вышел на балкон. Невестка позвала её на кухню, и, уходя, она сказала Кеше присмотреть за разыгравшейся не в меру Верой.

— Дедя… А мама недавно вон какого агеочка купиа…

Оксана очень любила старинную посуду и фарфор. Она неустанно инспектировала блошиные рынки и антикварные салоны, которых почти не осталось в Москве, выискивая обожаемую старину, и, словно Алладин, тащила в свою пещеру. Поэтому у неё был отдельный сервант, где было выставлено всё это добро.

Послышалась какая-то возня, словно кто-то быстро, царапая пол, двигал стул… Надя и Оксана, не сговариваясь, замерли, вытаращившись друг на друга.

— Вера!

— Кеша!

Крик и грохот раздались одновременно. А потом повисла жуткая тишина, которая, казалось, длилась вечно.

— Надя! Надя, спаси, исцели её!

Надя не могла пошевелиться. Она видела, как рванула в комнату белая от ужаса невестка. Слышала крики, но не могла пошевелиться.