Inferno

Поэтому Надя понимала, какую ломку претерпевал он ежедневно, живя с её отцом, который являлся совершенной его противоположностью: Антон Городецкий был практически лишён сдержанности, открыт миру и всегда готов ко всему новому. Он с лёгкостью погружался в окружающие события, поэтому и имел удивительный дар мимикрировать, тем самым выявляя решения самых необычных проблем и ситуаций. Конечно, он по натуре был анархистом, презирал дисциплину и правила, в чём бы они ни выражались — от строгого дресс-кода до общепринятых логических решений. Разумеется, он неукоснительно чтил Договор, который, вероятно, был единственной догмой, которую он принимал. Поэтому Надя с самого детства наблюдала ежедневное чудо: совместную жизнь таких диаметрально противоположных личностей, как кажущийся почти безжизненным и отвергавшим всякое сближение Завулон и её отец — словно выплёскивающийся наружу и открыто выражающий свои желания и эмоции.

С годами, конечно, папа под влиянием Артура изменился, а вот Завулон, несмотря на свою очевидную любовь к партнёру, всё же неустанно боролся — иногда явно, иногда более скрытно. Надя не понимала, чего именно тот боялся, но мало ли, какие скелеты хранились в его шкафу глубиной в пару тысячелетий.

От жара её ладоней костяной медальон слегка потеплел, словно ощутил, что она думает о его владельце. Она закрывает глаза и словно воочию видит Завулона таким, как привыкла: он наверняка сейчас готовится ко сну, степенно и методично следуя привычной рутине. Или же лежит в постели в своей тёмной шёлковой пижаме.

Сколько ему понадобилось сил, чтобы вырвать из этого устоявшегося за десятилетия порядка её отца, лежащего под боком? Чистящего зубы или бреющегося, при этом одной рукой время от времени рассеянно поглаживающего его по спине? Она несколько раз заставала эту картину и прекрасно понимала, что в их случае это являлось привычным и обыденным. Что могло заставить его отвергнуть всё это и снова закостенеть в своём многовековом одиночестве?

Надя видит в окне отражение кровати, в которой спит её муж. Спит беспокойно, словно боится отгородиться от реальности и расслабиться даже в законной свободе сна. Состоянии, при котором возможно всё: например, снова вспомнить и пережить самые счастливые свои воспоминания.

Костяной медальон потеплел ещё сильнее. А может, ей просто так кажется. Последние сомнения оставили её: это необходимо сделать. Просто напомнить.

Её отцу пора вернуться к ним.

«Сладких снов, Завулон», — думает она, и медальон, словно головешка, вытащенная из костра, начинает пылать в ладони, прожигая её насквозь.

Гесер

— Оля, ты помнишь тот момент, когда мы решили с помощью Фуарана сделать нашего сына Иным?

Он и сам не понимает, отчего именно сейчас вспомнил об этом. Вероятно, хотелось понять, на что можно пойти, когда речь идёт о ком-то очень важном для тебя.

Тогда во главе угла стояла сходящая с ума любимая женщина, которая вряд ли смогла бы пережить смерть ещё одного их ребёнка. Даже несмотря на то, что этот ребёнок уже выглядел старше своих родителей.

Он знал, чем для них может обернуться этот открытый ящик Пандоры — книга Фуаран. И Гесер почти угадал: на яркое сияние всегда слетается мошкара. Инквизиция, Тёмные, начиная от обычного, казалось бы, неказистого вампира и заканчивая главой Дневного Дозора.

Но он смотрел в стареющее лицо своего ребёнка, так сильно похожего на него, и понимал: никакая цена не может стать слишком высокой.

А сейчас эту же решимость он видел на лице Абсолютной Светлой.

И масштаб кошмара, который обрушится на них, если это заметит Инквизиция, будет похлеще его детских игр с Фуараном или любой другой операции.

В комнате так тихо, что ему кажется, что Оля не станет ему отвечать, притворившись спящей. Так ведь было бы легче. Он и сам думает, что этот разговор — плохая идея. Стоит ли втягивать в это ещё и её?

Но вот Ольга переворачивается на бок и смотрит на него. Внимательно и пытливо.

— Конечно, Боря. Но, как я понимаю, ты не просто так решил вернуться к этому?

— Ты права.

Она молчит некоторое время, а потом, вздохнув, негромко говорит:

— Ты ведь знаешь, что при должной мотивации даже самые светлые идеалы застилаются, а поступки складываются из сиюминутных убеждений. Это не всегда неправильно, но однозначно рискованно.

Гесер понимает, что его мудрая женщина уже сообразила, отчего он задал ей этот вопрос. О чём он думает и чего страшится. Но есть вещи, которые просто нельзя произносить вслух. И вовсе не потому, что у стен их спальни вполне есть десяток-другой посторонних «ушей».

Произнести — значит признать. И потом, в случае чего, невозможно будет откреститься от последствий даже перед самим собой.

Он помнил, как Надя пришла к нему и недвусмысленно требовала поторопить события.