Inferno

Это миг слабости вытолкал его из тепла квартиры на мороз и вынудил ожидать Антона, совершенно не ощущая холода. Не ощущая ничего, кроме жгучей жажды, первобытного желания прижать, покорить и заполнить собою.

Это он — один-единственный миг — заставил целовать его на снегопаде, потому что не было мочи терпеть до квартиры. Надо было коснуться пухлых губ, которые мерещились ему во сне и наяву, осознать, что в этот раз это реальность, а потом воплотить это в одном-единственном слове, которое поставит точку в длинной строке метаний, озвучит итог, провозгласит очевидное для его затуманенного алкоголем мозга:

— Пришёл…

Городецкий не понимал, что уже стал принадлежать ему. С того момента, как позволил увидеть его слабость, его боль, его ярость. Когда тогда, в его квартире, дал втянуть в себя эти эмоции, почувствовать их горький, но такой насыщенный вкус.

И когда потом Антон стонал под ним, позволяя воплотить все эти безумные фантазии, покрыть его тело своими метками, ощущая, словно так и должно было быть всегда, идеально подойдя ему, сочетаясь с ним, принадлежа ему… Это захлестнуло его так сильно, что казалось почти слишком, почти чересчур. Отчего так? Успел ли он забыть, каково это — заниматься сексом со Светлым партнёром? Поэтому ощущения были настолько яркими? Или же… это просто Антон?

Он мечется сейчас по своему кабинету, проклиная собственную глупость. Позволил себе вчера раскиснуть и под воздействием сна снова погрузиться в воспоминания. А теперь не знает, как заткнуть этот фонтан, захлёстывающий его под давлением в несколько атмосфер.

Чёртов дедзансин, который превратил его мозги в фарш, а потом ещё и это, и вот он не может успокоиться. Лихорадочное состояние не даёт ни сидеть, ни стоять, ни работать. Это напоминает те первые дни после окончательного разрыва, когда Антон взбаламутил его своей выходкой и снова заполнил все мысли. Когда он, чтобы выбросить из головы эту ерунду, закатил оргию, желая среди множества обнимающих и целующих его тел затерять воспоминание об одном, том, что корчилось под ним на ковре их бывшей спальни и дарило ему не только физическое, но и ментальное наслаждение, питая своими эмоциями. Отчаянием, болью, страстью, решимостью, безоглядностью.

И это ему почти удалось. Сексу не хватало эмоций, но он с лёгкостью продуцировал их при помощи широкого спектра различных наркотиков. Он уже и забыл, какое наслаждение те могут приносить, какую восхитительную реальность творить. Он был Иным, потому привыкание ему не грозило, а значит, можно было не сдерживать себя.

К Хрейдмару все рамки и запреты! Пора вдохнуть полной грудью и вспомнить, кем он являлся.

Но Антон со своей привычкой переворачивать с ног на голову все ситуации, посылавший к чёртовой матери все планы, не дал о себе забыть, когда сам лично порвал целую стаю оборотней, угнездившихся на свалке.

Городецкий, пылающий жгучей ненавистью, страстью и Силой, покрытый кровью и пожирающий его взглядом…

Он не ушел в тень. Ставший жёстче, бескомпромисснее и словно бы сильнее, он будто воплотился в ту его мечту, того Тёмного Антона, которым Завулон мог бы его сделать.

Они снова работали вместе, и он не в силах был сдержать заинтересованные взгляды. Городецкий, словно магнит, притягивал его, и даже мысль о том, каким фарсом может обернуться их гипотетическое воссоединение, почти не волновала его…

А потом Антон снова пропал куда-то. Удалился от Дозора, а может, намеренно избегал его.

Вероятно, это было к лучшему, но всё же, когда вдруг они случайно столкнулись в последний раз и Артур увидел его… Он оказался не готов к такому Антону — безразличному, выжатому и… будто полупрозрачному.

Равнодушный взгляд словно бы прошёл сквозь него. Антон никогда прежде не смотрел так безлико. И захотелось сбежать, спрятаться от этого. Он знал, что обычно такое чувство испытывают люди, когда проезжают мимо кладбищ — некая смесь суеверного ужаса и нежелания встретиться с теми, кого оно уже коснулось: родственниками и близкими, закутанными в чёрную дерюгу собственного горя.

Странно, но мысль, что он имеет к этому Антону хоть какое-то отношение, даже не промелькнула. Неприятный укол сожаления — да. Но этот Городецкий был абсолютно чужим и незнакомым.

А потом он ушёл в Сумрак. И было кладбище, и Надина месть. Он, всё ещё находясь в шоке, совершенно по-глупому открылся, а та не упустила момента. Всё же в какой-то мере он не мог не восхищаться ею. Вырастил, выпестовал.

От зудящей внутри тревоги, казалось, вибрирует всё тело. Он мерит шагами кабинет, бессмысленно пялится в окно и не реагирует на внешние раздражители в лице подчинённых, с тревогой что-то говорящих ему. Всё слилось в единый тягучий шум, и в голове будто бьётся одна мысль, отвлекая его и раздражая.

Залитый солнцем, подтаявший от снега городской пейзаж намекает ему на что-то…

— …