Inferno

по схрону пока ничего, но, кажется, Раум из штанов выпрыгивает, чтобы узнать хоть что-то… А ещё мы отправили наряд в Щипковский переулок. Там, кажется, засекли Светлую, ратующую за рождаемость. Как-то сильно вдруг стали женщины после её приёма отказываться от абортов… Э-э-э… Шеф?

Юрий замолкает, поняв, что Завулон его совсем не слушает и внимательно глядит в окно.

— Этот журавль летает перед нашим окном уже двадцать минут, — ровным голосом произносит Артур.

Заместитель запинается и удивлённо смотрит на него.

— Что?

— Ты видишь журавля?

Юрий смотрит в окно и действительно видит летающую в небе птицу.

— Да, вижу.

— Как ты думаешь, что он тут делает? — спрашивает Завулон.

— Так конец апреля же. Птицы возвращаются с зимовки…

Конец апреля. Уже конец апреля… И так солнечно, и журавль в небе над центром Москвы.

— Какое сегодня число? — внезапно спрашивает он и едва слышит ответ, потому что знает.

День рождения Антона.

Городецкий всё равно слишком тяготел к человеческому и, несмотря на возраст, продолжал праздновать свой и его дни рождения, как и другие события.

День рождения дочери, Новый Год, годовщины…

Завулон закрывает глаза, но образ летящего в небе журавля словно приклеился.

Когда-то давно, ещё учась в школе, Надя увлеклась оригами и заполнила всю комнату бумажными журавликами, которые потом летали по квартире, потому что она их «случайно» оживила.

Так всегда бывает, когда ребёнок учится справляться со своей Силой.

— Шеф? — зовёт Юрий.

Завулон поворачивается и смотрит на него.

— Мне нужно уехать. Контролируй ситуацию со Светлой.

Он резко выходит из кабинета.

Он стоит во дворе, где не был больше года, и смотрит на окна своей бывшей квартиры. Он знал, что Антон съехал отсюда куда-то, но даже после этого не приезжал.

Слишком много было воспоминаний. Увязнуть в них, словно муха в сиропе, абсолютно не хотелось.

Но теперь думать об этом слишком поздно. Снявши голову, по волосам не плачут. Русские любят кровавые и тоскливые поговорки, а если прожить среди них столько, сколько он, эти страшные сказки и присказки становятся почти родными.

Он поднимается наверх и открывает дверь.

Дыхание перехватывает от того, что обрушивается на него. Это напоминает Надину выходку на кладбище, только ещё насыщеннее, откровеннее и страшнее.

Городецкий разнёс квартиру, постаравшись едва ли не до остова разворотить упорядоченный быт их прежней совместной жизни. Больше всех пострадали кухня и спальня, где на стене растеклось огромное кроваво-красное пятно. Образы, втиснутые Надеждой ему в голову, словно фантомы, ожили и набросились на него, впившись в разум:

«Окровавленное лицо, в которое попали осколки от бутылки, полетевшей в стену; застывшая маска» со мной всё в порядке«, а потом и самое последнее — высушенное от горя лицо, напоминающее посмертный глиняный оттиск».

«Немного сонное и счастливое лицо, и подёрнутые заревом возбуждения глаза:»

— Прикармливаешь? — смеётся Антон, обхватывая губами его палец«.»

«Измученное, некрасивое из-за переполняющих его противоречивых эмоций лицо, жутковато меняющее выражение, как у восковых кукол, которых опалило пламя.»

Он шумно выдыхает и касается пересохшим ртом его груди, спускаясь к животу, не смея взглянуть ему в лицо.

— Артур, Артур… «.»

Миллионы различных разорванных лоскутов воспоминаний, лиц и выражений, от которых он стремился сбежать всё это время…

Адское горнило жгучих эмоций, опаляющих кожу, и так хочется содрать их с себя, стереть, избавиться.

Он выбегает из спальни и, наступив на что-то, ощущает, как уходит из-под ног земля. Он падает на пол и ошеломлённо пялится на раздавленный пластиковый квадратик: шотландец с волынкой, фонтан и замок позади них. Жуткая безвкусица и смешение цветов — неестественно-красный килт и юбка волынщика, зелёная трава и ядовито-синее небо, которого никогда не видела ещё более облачная, чем Англия, Шотландия.

«Если не затруднит, привези мне из Эдинбурга в подарок какой-нибудь магнитик на холодильник».

Жар становится невыносимым. Его трясёт. Гул в голове нарастает.

Он почти не соображает, когда откуда-то вдруг появляются до боли знакомые глаза — плод ли это его почти спятившего воображения? Он чувствует, как чьи-то руки стягивают с него пиджак, а потом прижимают его к себе…

— Артур, Артур… Вставай… Идём… — слышит он тихий успокаивающий шёпот.

Ей нельзя доверять, она опять пришла отомстить ему, протащить его через ещё более глубокие кратеры ада… Это словно оказаться внутри воронки Инферно, ведь не зря же её так назвали…

Но он поддаётся. Безумно и нелогично вцепляется в эту маленькую фигурку, знакомую до последней черты…