Inferno

Он гладил и взъерошивал эти светлые волосы множество раз… Обнимал её, танцевал с ней… Разговаривал, смеялся, ругался…

Завулон не понимает, когда они оказались в ванной. Надя затаскивает его под душ и на полную мощность пускает воду.

Она холодная, но кожа горит сильнее и внутренний жар не унимается. Странное онемение всего его существа не проходит, и настойчиво бьётся в ушах голос:

— Артур! Дыши!

Этот голос, словно Пресс, продавливает его защиту, и он не может противиться ей. Она прижимает его к себе и, кажется, плачет… Вода льётся на них, он дёргается в её объятиях, как выброшенная на берег рыба, то ли пытаясь оттолкнуть её, то ли наоборот.

Он задыхается — вода попала в глотку и оцарапала горло. Наконец, Завулон отталкивает Надю и медленно опускается на пол, ощущая под скрюченными пальцами гладкость тёмной плитки.

Вода всё льётся, льётся и льётся… Он слышит сквозь неё своё частое и сбитое дыхание и тихие всхлипы бывшей падчерицы. Завулон открывает глаза и видит, как та опускается на колени и подползлает к нему. На ней такая же, как у него, белая рубашка и тёмные брюки, и он отстранённо думает, что сейчас, вероятно, они странно напоминают друг друга, при этом являясь совершенными антиподами.

Она обхватывает ладонями его лицо и смотрит ему в глаза.

— Мне не хватает его, Артур. Мне так не хватает его… А сегодня… Сегодня ведь его день рождения, помнишь? Вспомни, вспомни…

И метавшаяся в голове мысль словно замирает, позволяя рассмотреть себя.

Эта скука, что пожирала их последние месяцы перед разрывом. Скука, которую он придумал для себя, чтобы закрыться от Городецкого, который приручил его, подчинил себе. Всего одно-единственное послабление обернулось полувековой связью. Он видел, как менялся Антон, и знал, чем это могло обернуться для него. Для них.

Он не хотел второго Мерлина. Ни одному из них не простили бы этого.

Антон отстранился, и как же легко было принять это затишье, эту отстранённость, как предлог.

Но только стоило ли оно того? Превентивные меры часто спасали ему жизнь, но никогда ещё ошибка не была столь горькой.

— Лейся потоком под невидимым оком… — шепчет Надя, и жар понемногу отступает. Онемение проходит, и он чувствует, как сильно сотрясает его дрожь. Колдует маленькая ведьма, но, пока это приносит ему облегчение, он готов позволить ей это.

Губы Нади посинели, едва не сравнявшись по цвету с глазами. Такими же, как у её отца. Он протягивает руку и накрывает их ладонью, почувствовав слабое покалывание влажных от воды ресниц. Надя не двигается и ничего не говорит.

Завулон опускает руку, разлепляет онемевшие губы и хрипло произносит:

— Я верну его, Надя. Обещаю. Тьма, будь мне свидетелем.

На ладони появяется тёмный лепесток.

Надя судорожно всхлипывает и начинает рыдать. Он кожей ощущает её облегчение.

Он встаёт и, дрожа всем телом, открывает стеклянную дверь душевой. Выходя из ванной, он отстранённо думает, уж не привиделся ли ему маленький глиняный кувшинчик, который сжимала в руках Надя. Он разворачивается, но, когда смотрит на неё, всё ещё сидящую на тёмном полу душевой, то видит лишь, что та плачет, закрыв лицо руками.

Кувшинчика нет. Значит, привиделось.

Глава 6. Надя

Он пообещал вернуть его. Завулон поклялся изначальными Силами. И уже было неважно, какой ценой она вырвала у него эту клятву.

Всё подчинил себе бессмысленный Фатум. Она по-своему любила Завулона, и именно поэтому там, в чёрно-белом пространстве их бывшей душевой, она плакала, прижимая его к себе. Перед её глазами проносились фрагменты воспоминаний с ним — от самого первого взгляда (неприязни, растерянности, ревности к чужаку, который отнимал у неё внимание папы) до этого, самого важного (все улыбки, стыдливая краска на щеках, когда он, такой красивый, приятно пахнущий и недостижимый, обнимал её на выпускном вечере, на который пришёл ради неё и сейчас умело вёл под звуки музыки и тёплый взгляд отца. Ох, Мерлин, как же стыдно! Ведь Артур пах не только собою. К его одеколону примешивался едва заметный, но такой знакомый аромат папы… ), приведшего её к точке невозврата. (Сейчас он разбит, растерян и едва может дышать. Она выворачивает его наизнанку, совершенно чётко отдавая себе отчёт, что творит: маленький надтреснутый кувшинчик так ловко спрятан в ладони, а все эти толпы образов переполняют разум её отчима так, что он может так же легко треснуть и расколоться. Но только Завулон может вернуть её отца. Именно это сказал Кеша, он — пророк, и слово его — глагол истины).

Но сердце всё равно сжимается и разрывается в груди.

«Соотношение альтруистов и эгоистов даже среди монахов-бенедиктинцев и гестаповцев — одно и то же. Просто проявляется их альтруизм и эгоизм по-разному».

«Выбор всегда есть. Я не стану никого убивать! Пусть даже меня убьют!».