Inferno

Потом подходит к ней и мягко берёт за руки.

— Надя, смотри мне в глаза. Дыши, медленно, — очень спокойно говорит Гесер. Они проваливаются в Сумрак, куда-то на глубокие слои, но Надя в таком состоянии, что не может определить. Кабинет вокруг даже не серый — он вдруг напоминает какой-то шалаш среди горной пустоши. Стены деревянные, и сквозь прутья она легко видит окружающую действительность — песок или снег и летающие клубы перекати-поля…

Она тяжело дышит. Белые песчинки забивают глотку.

— Надя… Дыши медленнее, я сказал.

Гесер изменился. Слегка измятый костюм, в котором он встретил её, исчез, и на смену ему пришла белая хламида. Она никогда не видела его сумеречный образ, и нынешний то ли божок, то ли прообраз Омара Хайяма удивляет её и переключает внимание от бьющейся набатом мысли: «ПАПА СЕЙЧАС РАЗВОПЛОЩАЕТСЯ».

Развоплощается… развоплощается… уходит…

Гесер закрывает глаза, и вокруг них замыкается Сфера. Внезапно Надя замечает у него в руках резную деревянную фигурку — образ солнца.

Она тупо смотрит на неё, и в глазах появляется резь.

Её отец развоплощается, а она ничего не делает. Она оставила его умирать в его маленькой дрянной квартире. Как она могла? Разве так поступают дочери? Люди? Светлые?

Надя вскрикивает и пытается прорваться сквозь Сферу. Редкие деревянные стены шалаша словно протыкают её насквозь. Она хочет вырваться, хочет разнести к чёртовой матери эту хибарку. Сфера наполняется сладким ароматом благовоний, и Надя ощущает тошноту. Горечь скапливается в глотке, но она не знает, проглотить её или выплюнуть. Мысли путаются и оглушают.

— Надежда, Надежда, успокойся!

Она смотрит на Гесера. Он снова изменил облик. Его лицо напряжено, и на нём проступила каждая кость. Это практически голый череп с горящими белым светом раскосыми глазницами.

— Смотри на меня! Смотри, Светлая! Ты же всё знаешь, знаешь! Смотри, говорю!

Она не хочет смотреть. Её трясёт, и белый огонь ослепляет.

Но она должна сделать это.

Надя смотрит, и белое пламя, вырываясь, обжигает её лицо.

День рождения папы. Апрель непривычно тёплый, поэтому они собрались в их с Артуром загородном доме. Она выходит на террасу, неся бокалы, и замирает — Кеша стоит и остекленевшим взглядом смотрит на её отца и Завулона. Руки папы измазаны в маринаде, потому что он нанизывал на шампуры куски мяса, приготовленные по его специальному, секретному рецепту, ревниво охраняемому. Завулон пытается снять с мангала готовое мясо, но папа ему не позволяет.

— Артур, ну ты же не оборотень и не вампир! Оно ещё не прожарилось. Я не собираюсь давиться сочащимися кровью кусками, — раздражённо спорит он, хотя для недовольства тон у него слишком тёплый.

Завулон фыркает.

— Антон, я не собираюсь перехватывать у тебя пальму первенства в плане приготовления маринада для мяса. Но позволь напомнить, что количество пересушенных и сгоревших кусков значительно превышает…

— Да к Мерлину твоё занудство! Дай мне попробовать.

Завулон берёт шампур и снимает с него кусочек мяса. Затем автоматически дует на него и подносит ко рту отца.

Такая интимная картина за давностью лет стала для Нади привычной, а потому она лишь улыбается, но улыбка тут же пропадает, стоит ей бросить взгляд на своего мужа. Тот не мигая смотрит на парочку у мангала.

— Хм, ладно, ты прав. Можно снимать, — удовлетворённо зажмурившись, говорит папа.

Завулон смеётся.

— И что б ты без меня делал, Городецкий?

Отец тепло улыбается и смотрит на Артура.

— Ох, ну точно бы умер, судя по всему, — шутливо закатывает он глаза.

Кеша вздрагивает и напряжённо поджимает губы.

— Кеша? Что? — встревоженно говорит Надя и подходит к мужу. Она знает, что сейчас произошло. Кеша — пророк, и, когда он впадает в подобный транс, это всегда означает лишь одно.

Кеша сглатывает и со странной болью и испугом смотрит на неё.

— Нет. Ничего. Всё хорошо, — хрипло говорит он. Наде не нужно быть Иной, чтобы понять: он лжёт. Но допрашивать его сейчас нет смысла — отец зовёт её, и она, бросив на Кешу напряжённый взгляд, идёт к отцу.

После того как они возвращаются, она пытается поговорить с ним, но Кеша угрюмо молчит. А на следующий вечер, когда она возвращается от Миланы, видит, как Кеша сидит за столом у них на кухне и цедит виски. Виски, которого у них отродясь не было.

— Так, всё. Ты сейчас же мне расскажешь, что ты вчера видел, это понятно?

Кеша резко проглатывает виски и, сощурившись, смотрит на неё. С болью, страхом и отчаянием. Всего несколько раз за все прожитые ими годы он смотрел на неё этим взглядом, и лучше бы ей вообще не вспоминать об обстоятельствах, способствовавших ему.

— Садись, — хрипло выдавливает он. Она молча падает на стул.

— Я вчера…