Окончание зимы

В чем же дело?

Крик повторяется — где-то наверху и чуть левее, этажом выше, вероятно. Беллатрикс босая, в одной ночной рубашке выбегает в коридор, стремглав несется к лестнице, опрометью взлетает по ледяным ступенькам — настолько холодным, что невольно вспоминаются совсем другие ступеньки, в одной далекой крепости в Северном море. Беллатрикс гонит эти воспоминания прочь от себя — не время и не место сейчас об этом думать. Да и не хочется.

Дверь, другая, третья… Нужная оказывается слегка приоткрытой. Беллатрикс распахивает ее окончательно — и замирает на пороге.

Просторная комната, как две капли воды похожая на ее спальню, протоплена так же жарко, до духоты, до испарины. Багровые отсветы догорающего камина кровавым заревом ложатся на смятую постель, на которой раненым зверем мечется человек: рыжие волосы, такие же яркие, как огонь, растрепались по подушкам; худые, но сильные руки судорожно комкают простыни, из груди рвется сдавленный рык — этому человеку явно снится страшный сон. Может быть, к нему тоже приходят его мертвецы. А страшнее этого нет ничего на свете; ни один человек, даже ледяной, не в силах выдерживать это долгое время. Беллатрикс знает это как никто другой.

И поэтому бросается к кровати.

— Проснись, слышишь меня? Проснись, их нет, это все неправда, они мертвы, они не могут нам навредить!

От первого удара ей удается уклониться, зато второй — по лицу, наотмашь — сбивает ее на каменные плиты пола. В голове звенит, из разбитой губы на подбородок бежит струйка крови, но Беллатрикс вовсе не собирается сдаваться и снова идет в атаку с палочкой наперевес:

— Эннервейт!

Родольфус распахивает глаза, часто-часто моргает и, поморщившись, приподнимается на локтях:

— Белла? Ты?

— Я, — Беллатрикс встает, придерживаясь за столбик кровати — голова еще немного кружится — и тут же падает на одеяло рядом с мужем. Неплохо он ее приложил: если и с некоторыми другими было так же, то понятно, отчего они сходили с ума.

— Ах ты ж… Это я тебя? — Родольфус чуть прикасается к ее припухшему рту и недовольно хмурится. — Я прикажу принести бадьян.

— Не стоит.

У него руки замотаны бинтами от запястий до локтей. Беллатрикс знает, что под этими бинтами — немногочисленные, но глубокие порезы: он пытался отвести ее кинжал от них обоих, когда она, в свою очередь, тонула в своих кошмарах. Разбитая губа — небольшая плата за собственную жизнь и за раны другого человека.

— Я мог тебя искалечить.

— А я могла тебя убить. Что, послужными списками мериться начнем?

— А смысл? Они у нас почти одинаковые.

Это не смешно, совсем не смешно, но Беллатрикс фыркает, как девчонка. Родольфус тоже усмехается — криво и невесело.

— Белла… После того, что здесь произошло, могу я попросить тебя остаться?

У нее пересыхает в горле, и она молча кивает. Они укладываются — одна постель, одно одеяло, но как можно дальше друг от друга. Ничего личного — просто для того, чтобы, если вновь нагрянут кошмары, проснуться и вспомнить, что рядом с тобой еще один человек.

— Спокойной ночи, Триш.

Еще один привет из прошлого. Не привет даже, так — тень, призрак, отзвук чего-то теплого, родного и почти забытого.

— Спокойной ночи… Руди.

Ей показалось, или в самом деле вместе с дровами в камине затрещала и ледяная стена?

Розы упорно не желали зацветать, невзирая ни на почти заново перестроенную оранжерею, ни на беспрестанный уход хозяйки. То ли дело было в долгом отсутствии человеческих рук, то ли в чем-то еще, но факт оставался фактом: буйно зеленеющий куст наотрез отказывался выбрасывать бутоны, сколько бы Беллатрикс ни поливала его, ни пушила, ни подсыпала удобрений. Ее это и злило, и пугало — что, если куст тоже замерз, как и все остальные растения, остался живым лишь с виду, но цветов больше не даст?

Совсем, как она сама.

— Ты уверена, что это все не напрасно?

Родольфус тоже подбавляет масла в огонь — делать ему, наверное, нечего, если по целым дням сидит здесь же, на перевернутом ящике и смотрит, как она работает. Беллатрикс, впрочем, это только радует — холод, терзавший ее в последние месяцы, в присутствии мужа куда-то уходит, сворачивается ледяными ежами где-то под ребрами и напоминает о себе лишь редкими болезненными покалываниями в груди. Она еще может чувствовать боль, значит, она жива — пока?

— Уверена. Передай мне секатор, пожалуйста.

Родольфус вкладывает ей в руку инструмент — рукоятью вверх, как и положено — и неожиданно задерживает свои пальцы на ее ладони чуть дольше обычного. Чуть дольше, чем требуют приличия от хорошо знакомых друг с другом людей.

— Что?

— У тебя руки красивые, — хриплым шепотом отвечает он.

— Шутишь? — Беллатрикс смотрит вниз: ногти обломаны, пальцы в земле — перчаток нет, надо бы найти или купить потихоньку — ладони исколоты шипами…