Фандом: Гарри Поттер. О плохой весне, холоде, двух не понявших друг друга людях и немного о черных розах. А есть ли про любовь — решайте сами.
Добавить в моё избранное
20 мин, 23 сек 298
Возня с цветами умиротворяет не хуже пыток, только после Круциатуса так не пачкаешься.
— Нет. Я серьезно.
— Не врешь?
— Я не умею врать, ты же знаешь, — Родольфус улыбается уголком рта и вдруг наклоняется к ее лицу.
Поцелуй выходит теплым, солоноватым и даже немного требовательным; прохладные ладони скользят по плечам Беллатрикс, по спине, задерживаются на талии. Она ошарашена — это не то слово, но едва успевает ответить, как Родольфус резко отстраняется и, тяжело дыша, невидяще смотрит куда-то в пространство.
— Прости, — выдавливает он и быстрым шагом выходит прочь. Беллатрикс обессилено опускается на пол и прикрывает глаза руками.
Ледяные ежи торжествующе звенят своими иглами-сосульками, но ей даже на это наплевать. Холод, отступивший было, накатывает девятым валом и сковывает ее вновь.
И на этот раз — скорее всего, навсегда.
Родольфус все же приходит — поздно вечером, когда она уже лежит в постели. Беллатрикс недоуменно вскидывает брови, но молчит. С той ночи они ни разу не спали отдельно друг от друга, но сегодня в оранжерее ей показалось, что этим совместным ночевкам пришел конец.
— Я… — он медлит, прежде чем прилечь на другом краю кровати. — Прости еще раз. Я не должен был делать то, что сделал сегодня.
— Все предыдущие годы нашего брака тебя это не сильно смущало.
Слова срываются с языка прежде, чем Беллатрикс успевает их обдумать. Родольфус прищуривается, и в глазах его загораются зеленые огоньки — опасный знак.
— Это другое дело. Белла … после Азкабана я не вправе требовать от тебя выполнения каких-либо долгов, супружеского в первую очередь. Я не прикоснусь к тебе, пока ты сама того не захочешь, а до того вполне способен удержать себя в руках, что бы ты ни думала…
— И пойти утешаться к шлюхам?
Родольфус стискивает зубы:
— Послушай…
— Нет, это ты меня послушай! — Беллатрикс рывком садится на смятых простынях; одеяло сваливается с нее, обнажая худые плечи и часть груди в вырезе рубашки. — А что, если я как раз хочу, чтобы ты от меня что-то потребовал?
— Что?
— Что слышишь! — лед внутри нее плавится так, что вода хлюпает в груди, доставая до горла; Беллатрикс давится ею, выплескивает слезами из глаз вместе с тем, что хотела сказать уже давно — с той самой встречи в парке у Малфоев. — Ты не заглядывал ко мне два — два! — месяца до того, как мы уехали домой: допустим, у тебя действительно были дела, но сейчас-то что не так? Ты говоришь, что не прикоснешься ко мне, пока я не захочу — так вот, я хочу, хочу, хочу, черт бы тебя побрал! Я хочу почувствовать себя живой, хочу понять, что живу не рядом с куском льда, а рядом с живым человеком и что этому человеку на меня не наплевать, хочу понять, что я женщина, в конце концов!
Родольфус угрюмо молчит. Она отмахивается и падает ничком в подушки. Было бы из-за чего истерику закатывать, право слово — подумаешь, стал чужим человек, с которым несколько лет подряд делила сначала дом, потом постель, а потом и душу. Со всякими случается. Больно, конечно, но к боли Беллатрикс Лестрейндж привыкла. Как и к холоду, что вновь начинает орудовать внутри и снаружи.
Сквозь дымчато-серую пелену равнодушия и усталой злости она чувствует, как ее осторожно подхватывают и прижимают к чему-то худому, но теплому, к чему-то, от чего знакомо пахнет травами, чужой кровью и морем. У этого чего-то ребра — как обручи на ссохшейся бочке: между каждыми двумя можно ладонь просунуть, и сердце — теплое, живое, не замерзшее сердце — кажется, так и хочет выскочить прочь. Нет, не лед был все это время рядом с нею — живой человек, который выстроил стену изо льда между собой и миром только для того, чтобы казаться сильным и не выпустить даже ненароком свои ночные ужасы наружу.
— Прости, — шепчет на ухо знакомых хрипловатый голос. — Прости меня, девочка, я болван. Иди сюда.
Ветер бешено бьется в окно, стонущее под его напором, пламя оплывающих свечей в шандалах так же бешено рвется вверх, к каменному потолку, прочь от душной постели и двух людей на ней. Это не любовь, не страсть, нет; это всего лишь попытка доказать друг другу и себе, что они еще живы. Беллатрикс подставляет шею и грудь под отчаянные, исступленные ласки, пропускает вспыхивающие червонным золотом волосы мужа сквозь пальцы, выгибается дугой от боли и удовольствия. Она хочет выкрикнуть имя — всего одно, но тот, кому это имя принадлежит, прикладывает палец к ее губам:
— Не надо. Я помню, как меня зовут. И как тебя зовут, помню тоже.
После того, как все заканчивается, они еще долго лежат в обнимку: Родольфус перебирает локоны жены, а Беллатрикс, уткнувшись носом ему в плечо, негромко высказывает все, что про него думает.
— Какого черта ты запер все это дерьмо в себе, Руди? Ты ведь из-за этого от нас с Рабастаном как от чумных шарахался, или я не права? Права.
— Нет. Я серьезно.
— Не врешь?
— Я не умею врать, ты же знаешь, — Родольфус улыбается уголком рта и вдруг наклоняется к ее лицу.
Поцелуй выходит теплым, солоноватым и даже немного требовательным; прохладные ладони скользят по плечам Беллатрикс, по спине, задерживаются на талии. Она ошарашена — это не то слово, но едва успевает ответить, как Родольфус резко отстраняется и, тяжело дыша, невидяще смотрит куда-то в пространство.
— Прости, — выдавливает он и быстрым шагом выходит прочь. Беллатрикс обессилено опускается на пол и прикрывает глаза руками.
Ледяные ежи торжествующе звенят своими иглами-сосульками, но ей даже на это наплевать. Холод, отступивший было, накатывает девятым валом и сковывает ее вновь.
И на этот раз — скорее всего, навсегда.
Родольфус все же приходит — поздно вечером, когда она уже лежит в постели. Беллатрикс недоуменно вскидывает брови, но молчит. С той ночи они ни разу не спали отдельно друг от друга, но сегодня в оранжерее ей показалось, что этим совместным ночевкам пришел конец.
— Я… — он медлит, прежде чем прилечь на другом краю кровати. — Прости еще раз. Я не должен был делать то, что сделал сегодня.
— Все предыдущие годы нашего брака тебя это не сильно смущало.
Слова срываются с языка прежде, чем Беллатрикс успевает их обдумать. Родольфус прищуривается, и в глазах его загораются зеленые огоньки — опасный знак.
— Это другое дело. Белла … после Азкабана я не вправе требовать от тебя выполнения каких-либо долгов, супружеского в первую очередь. Я не прикоснусь к тебе, пока ты сама того не захочешь, а до того вполне способен удержать себя в руках, что бы ты ни думала…
— И пойти утешаться к шлюхам?
Родольфус стискивает зубы:
— Послушай…
— Нет, это ты меня послушай! — Беллатрикс рывком садится на смятых простынях; одеяло сваливается с нее, обнажая худые плечи и часть груди в вырезе рубашки. — А что, если я как раз хочу, чтобы ты от меня что-то потребовал?
— Что?
— Что слышишь! — лед внутри нее плавится так, что вода хлюпает в груди, доставая до горла; Беллатрикс давится ею, выплескивает слезами из глаз вместе с тем, что хотела сказать уже давно — с той самой встречи в парке у Малфоев. — Ты не заглядывал ко мне два — два! — месяца до того, как мы уехали домой: допустим, у тебя действительно были дела, но сейчас-то что не так? Ты говоришь, что не прикоснешься ко мне, пока я не захочу — так вот, я хочу, хочу, хочу, черт бы тебя побрал! Я хочу почувствовать себя живой, хочу понять, что живу не рядом с куском льда, а рядом с живым человеком и что этому человеку на меня не наплевать, хочу понять, что я женщина, в конце концов!
Родольфус угрюмо молчит. Она отмахивается и падает ничком в подушки. Было бы из-за чего истерику закатывать, право слово — подумаешь, стал чужим человек, с которым несколько лет подряд делила сначала дом, потом постель, а потом и душу. Со всякими случается. Больно, конечно, но к боли Беллатрикс Лестрейндж привыкла. Как и к холоду, что вновь начинает орудовать внутри и снаружи.
Сквозь дымчато-серую пелену равнодушия и усталой злости она чувствует, как ее осторожно подхватывают и прижимают к чему-то худому, но теплому, к чему-то, от чего знакомо пахнет травами, чужой кровью и морем. У этого чего-то ребра — как обручи на ссохшейся бочке: между каждыми двумя можно ладонь просунуть, и сердце — теплое, живое, не замерзшее сердце — кажется, так и хочет выскочить прочь. Нет, не лед был все это время рядом с нею — живой человек, который выстроил стену изо льда между собой и миром только для того, чтобы казаться сильным и не выпустить даже ненароком свои ночные ужасы наружу.
— Прости, — шепчет на ухо знакомых хрипловатый голос. — Прости меня, девочка, я болван. Иди сюда.
Ветер бешено бьется в окно, стонущее под его напором, пламя оплывающих свечей в шандалах так же бешено рвется вверх, к каменному потолку, прочь от душной постели и двух людей на ней. Это не любовь, не страсть, нет; это всего лишь попытка доказать друг другу и себе, что они еще живы. Беллатрикс подставляет шею и грудь под отчаянные, исступленные ласки, пропускает вспыхивающие червонным золотом волосы мужа сквозь пальцы, выгибается дугой от боли и удовольствия. Она хочет выкрикнуть имя — всего одно, но тот, кому это имя принадлежит, прикладывает палец к ее губам:
— Не надо. Я помню, как меня зовут. И как тебя зовут, помню тоже.
После того, как все заканчивается, они еще долго лежат в обнимку: Родольфус перебирает локоны жены, а Беллатрикс, уткнувшись носом ему в плечо, негромко высказывает все, что про него думает.
— Какого черта ты запер все это дерьмо в себе, Руди? Ты ведь из-за этого от нас с Рабастаном как от чумных шарахался, или я не права? Права.
Страница 5 из 6
