Тебе не привыкать к страшным снам. Они рядом с самого детства, поджидают момента, когда опустишь голову на подушку и прикроешь веки. Стоит замереть трепещущим ресницам — кошмары тут как тут, впиваются клыками в свою любимую жертву, впрыскивают свой яд в кровь. Он действует до утра, ровно до того момента, как солнечные лучи касаются бледной кожи, неизменно будя тебя. Сколько бы ты ни пыталась, заснуть днём не получается, и покорные служанки давно привыкли накладывать на чёрные круги под твоими глазами толстый слой белой пудры.
Добавить в моё избранное
27 мин, 22 сек 431
Ты уверена, что сейчас окажешься на свободе; знаешь, что вернёшься, обязательно вернёшься, но сейчас больше всего на свете жаждешь вырваться.
— Уже тоскуешь, пташка? — хмыкает он, едва увидев тебя.
Ты запыхалась. Гладкие пряди волос растрепались, теперь больше походя на воронье гнездо. Опаляющий щёки румянец в кои-то веки не имеет ничего общего со стыдом.
— Ты выпустишь меня? — запинаясь, говоришь ты, глядя прямо в чёрные глаза. Сегодня они как никогда нечитаемы, но тебе кажется, что где-то там, в глубине, мелькает лёгкая насмешка и горьковатое сожаление. Мелькает — но ты не в силах задумываться об этом.
— Конечно, выпущу, милая. Лети! И не забудь встретить ночь на земле.
Каждое последующее слово ты понимаешь всё хуже. Мысли в голове съёживаются, оставляя после себя лишь отголоски. Лететь. На волю! Сейчас. Быстро. Он сказал. Я хочу.
Подбежав к толстой дубовой двери, ведущей наружу — ты была здесь лишь один раз, — распахиваешь створки. В лицо тут же бьёт ветер, он играет с волосами и щекочет кожу, клочьями сдирая с неё плесневело-ржавые ароматы замка. На мгновение грудь пронзает тоска, но ты даже не оборачиваешься. Ты должна лететь. Лететь!
Вытягиваешь перед собой руки и даже не удивляешься, когда кожа натягивается, лопается, слезает с тебя, освобождая место для белоснежных перьев. Весь мир сдвигается — и встаёт на место. Тебе сложно поверить, что когда-то он был другим; целую вечность, несколько секунд назад. Вытягивая длинную шею, кричишь. Ты хотела бы петь, но теперь ты знаешь, что будешь на это способна только перед смертью.
Взмывая в воздух, чувствуешь на себе чей-то взгляд. Человека, который был важен… только не помнишь, почему. Поднимаясь всё выше и выше, оставляешь его позади. Не он в твоей жизни главное, а солнце, греющее кожу. Не о нём ты думаешь, а о ветре, что треплет перья.
Вскоре ты оставляешь позади замок. На пару мгновений задерживаешься, изучая скрывавшееся под кронами деревьев озеро — оно кажется чёрным из-за заполнивших его лебедей. Они полная твоя противоположность. Темны, словно сажа, заперты, словно в клетке, тогда как ты — свободна и бела. Почему-то ты уверена, что они не могут последовать за тобой, скованные плещущимися под ними водами, но не жалеешь их. В тебе не остаётся места ни для чего, кроме чистого, ничем не замутнённого восторга, и ты купаешься в нём, устремляясь вперёд, к солнцу.
Не видя, как лебеди и их хозяин провожают тебя полными сожаления взглядами.
Ты летаешь весь день. Без пищи, без воды — кажется, теперь ты всегда сможешь обходиться солнечными лучами и свободой, бегущей по венам. Приближается закат, но это ни о чём тебе не говорит. Воспоминания стёрты, прошлое — мертво. Важно только здесь и сейчас, в котором ты, белоснежная и прекрасная, скользишь над деревьями, соревнуясь с ветром.
Внезапно крыло пронзает боль. Резкая, острая, она багрянцем вспыхивает перед глазами, сбивая с пути. Мечешься, пытаясь унять её, но делаешь только хуже, и ветви, только что видневшиеся далеко внизу, щекочут лапы, царапая шершавую кожу.
Видишь за листьями движение. Там скрывается твой обидчик, и, подавив желание напасть в ответ, ты поддаёшься страху. Сейчас он — твой лучший помощник, ведь когда паника молотом начинает стучать в голове, ты забываешь о боли. Из последних сил летишь вперёд, быстрее и быстрее. Поднялась бы выше — но не можешь. Обогнала бы его — но усталость свинцом наливается в груди, придавливая к земле.
Последние лучи солнца, скользнув по белоснежным перьям, скрываются за деревьями. Следуя за ними, ты продираешься сквозь ветви, пытаясь скрыть голову под крыльями, оберегая глаза. Земля всё ближе; всё ближе и преследователь, с треском пытающийся преодолеть заслон кустов. Когда-то ты уже пряталась, но воспоминания столь тусклые, что ты не можешь ухватиться за них. С последним взрывом боли падаешь на землю, не зная, что важнее. Мысли мечутся, неудержимые и верткие. Преследование и боль, тревога и предупреждение о закате, полёт и плесень — всё сливается в один сплошной поток, из которого невозможно вычленить хоть что-то.
— Ага, она тут! — слышишь ты чей-то возглас, который резко сменяется полным благоговения шёпотом: — Боже…
Будь у тебя выбор, ты потеряла бы сознание, но вместо этого кричишь, и крик твой плавится, меняется, перетекает из птичьего в человеческий. Всё твоё тело горит, ломаясь. Стрела со стуком падает на землю, освобождённая из плена крыльев. Стонешь и чувствуешь, как по щекам — гладким щекам, на которых нет и следа перьев, — катятся слёзы вперемешку с кровью.
— Больно, — хнычешь ты, уверенная, что никто не придёт на помощь. Смятение ушло, оставив после себя лишь острое ощущение одиночества. — Больно!
Но твоих рук касаются чьи-то тёплые ладони. Словно испугавшись их, боль отступает, скрывшись в самой глубине твоего существа.
— Вы прекрасны…
— Уже тоскуешь, пташка? — хмыкает он, едва увидев тебя.
Ты запыхалась. Гладкие пряди волос растрепались, теперь больше походя на воронье гнездо. Опаляющий щёки румянец в кои-то веки не имеет ничего общего со стыдом.
— Ты выпустишь меня? — запинаясь, говоришь ты, глядя прямо в чёрные глаза. Сегодня они как никогда нечитаемы, но тебе кажется, что где-то там, в глубине, мелькает лёгкая насмешка и горьковатое сожаление. Мелькает — но ты не в силах задумываться об этом.
— Конечно, выпущу, милая. Лети! И не забудь встретить ночь на земле.
Каждое последующее слово ты понимаешь всё хуже. Мысли в голове съёживаются, оставляя после себя лишь отголоски. Лететь. На волю! Сейчас. Быстро. Он сказал. Я хочу.
Подбежав к толстой дубовой двери, ведущей наружу — ты была здесь лишь один раз, — распахиваешь створки. В лицо тут же бьёт ветер, он играет с волосами и щекочет кожу, клочьями сдирая с неё плесневело-ржавые ароматы замка. На мгновение грудь пронзает тоска, но ты даже не оборачиваешься. Ты должна лететь. Лететь!
Вытягиваешь перед собой руки и даже не удивляешься, когда кожа натягивается, лопается, слезает с тебя, освобождая место для белоснежных перьев. Весь мир сдвигается — и встаёт на место. Тебе сложно поверить, что когда-то он был другим; целую вечность, несколько секунд назад. Вытягивая длинную шею, кричишь. Ты хотела бы петь, но теперь ты знаешь, что будешь на это способна только перед смертью.
Взмывая в воздух, чувствуешь на себе чей-то взгляд. Человека, который был важен… только не помнишь, почему. Поднимаясь всё выше и выше, оставляешь его позади. Не он в твоей жизни главное, а солнце, греющее кожу. Не о нём ты думаешь, а о ветре, что треплет перья.
Вскоре ты оставляешь позади замок. На пару мгновений задерживаешься, изучая скрывавшееся под кронами деревьев озеро — оно кажется чёрным из-за заполнивших его лебедей. Они полная твоя противоположность. Темны, словно сажа, заперты, словно в клетке, тогда как ты — свободна и бела. Почему-то ты уверена, что они не могут последовать за тобой, скованные плещущимися под ними водами, но не жалеешь их. В тебе не остаётся места ни для чего, кроме чистого, ничем не замутнённого восторга, и ты купаешься в нём, устремляясь вперёд, к солнцу.
Не видя, как лебеди и их хозяин провожают тебя полными сожаления взглядами.
Ты летаешь весь день. Без пищи, без воды — кажется, теперь ты всегда сможешь обходиться солнечными лучами и свободой, бегущей по венам. Приближается закат, но это ни о чём тебе не говорит. Воспоминания стёрты, прошлое — мертво. Важно только здесь и сейчас, в котором ты, белоснежная и прекрасная, скользишь над деревьями, соревнуясь с ветром.
Внезапно крыло пронзает боль. Резкая, острая, она багрянцем вспыхивает перед глазами, сбивая с пути. Мечешься, пытаясь унять её, но делаешь только хуже, и ветви, только что видневшиеся далеко внизу, щекочут лапы, царапая шершавую кожу.
Видишь за листьями движение. Там скрывается твой обидчик, и, подавив желание напасть в ответ, ты поддаёшься страху. Сейчас он — твой лучший помощник, ведь когда паника молотом начинает стучать в голове, ты забываешь о боли. Из последних сил летишь вперёд, быстрее и быстрее. Поднялась бы выше — но не можешь. Обогнала бы его — но усталость свинцом наливается в груди, придавливая к земле.
Последние лучи солнца, скользнув по белоснежным перьям, скрываются за деревьями. Следуя за ними, ты продираешься сквозь ветви, пытаясь скрыть голову под крыльями, оберегая глаза. Земля всё ближе; всё ближе и преследователь, с треском пытающийся преодолеть заслон кустов. Когда-то ты уже пряталась, но воспоминания столь тусклые, что ты не можешь ухватиться за них. С последним взрывом боли падаешь на землю, не зная, что важнее. Мысли мечутся, неудержимые и верткие. Преследование и боль, тревога и предупреждение о закате, полёт и плесень — всё сливается в один сплошной поток, из которого невозможно вычленить хоть что-то.
— Ага, она тут! — слышишь ты чей-то возглас, который резко сменяется полным благоговения шёпотом: — Боже…
Будь у тебя выбор, ты потеряла бы сознание, но вместо этого кричишь, и крик твой плавится, меняется, перетекает из птичьего в человеческий. Всё твоё тело горит, ломаясь. Стрела со стуком падает на землю, освобождённая из плена крыльев. Стонешь и чувствуешь, как по щекам — гладким щекам, на которых нет и следа перьев, — катятся слёзы вперемешку с кровью.
— Больно, — хнычешь ты, уверенная, что никто не придёт на помощь. Смятение ушло, оставив после себя лишь острое ощущение одиночества. — Больно!
Но твоих рук касаются чьи-то тёплые ладони. Словно испугавшись их, боль отступает, скрывшись в самой глубине твоего существа.
— Вы прекрасны…
Страница 4 из 8
