Фандом: Thief. В подвалах под Домом Цветов можно встретить свое прошлое, себя и свою тьму.
Добавить в моё избранное
19 мин, 57 сек 13066
Эрин отсюда увезли, и след ее терялся где-то в Городе. Неужели и он болен тоже из-за нее? Жестокая шутка в ее духе.
В подвале он нашел чей-то ржавый механический глаз, и, повинуясь какому-то порыву, забрал его с собой. И забыл, увлеченный круговоротом событий.
Город тоже агонизировал вспышками агрессии на улицах, революцией, взорвавшейся башней барона Нордкреста. Гарретт наблюдал за болезнью из окон Часовой башни — своеобразного и эксцентричного укрытия. На площади, где раньше вешали воров и убийц, казнили теперь своих угнетателей, свергнутую власть. Впрочем, Гарретт не видел ни одного из верхушки барона, эти бежали из Города, как только выпала возможность.
Улицы теперь были темны, солнечный свет прятался за дождевыми тучами, Город не желал показывать свои язвы, словно жеманная девица на последнем издыхании. Город теперь как пьяница оживал по ночам, хлебнув уличных драк, крови стражников, крови Озаренных. Ему становилось чуть легче, и он дышал полными легкими смрадным воздухом.
Людей косил Мрак, они выплевывали свои внутренности в приступах кашля, умирали прямо на улицах, невозможно было понять, бродяжка встретился Гарретту или какой-нибудь ремесленник. Они все оказывались на одно лицо.
Гарретт не оставил следа Эрин, он бродил по полыхающим огнем улицам, скрывался от обезумевших Озаренных, читал записи, разговаривал с Бассо, подслушивал чужие разговоры.
Гарретт сумел пробраться к самому сердцу болезни — к Эрин. Эрин, ставшей его, вопреки его воле. Она с таким наслаждением винила его в своих бедах, что Гарретт поневоле стал ответственен за нее. В ней теперь бушевала сила Города, проклятая Прималь, пойманная в слабом тщедушном теле. Глаза Эрин не показывали ни единой связной мысли. Она тоже умирала, потому что оказалась несовершенной для Примали. Она разрушала ее и разрушала все вокруг. Люди под ее руками превращались во что-то страшное. В вытянутые серые тела, светящиеся, словно фонари, глаза, лысые головы, клекот вместо речи. Они выглядели жителями преисподней.
А Эрин летала по воздуху в белом платье, сражаясь за каждый кусочек Примали. И умоляя все остановить.
Гарретт вовсе не любил Эрин, нет. Она была жестокой, садисткой, даже где-то мелочной. Ему следовало держаться от нее подальше, следовало пройти мимо на улице, не учить ничему, не пытаться удержать в рамках ее нрав. Не объяснять, сколь бессмысленны убийства стражников, когда ты идешь воровать. Следовало не впускать ее в свою жизнь. Возможно, Гарретт даже изменил бы своему правилу — не убивать, как в случае с Тадеушем Харланом. Если бы знал.
Гарретт мог быть хладнокровным в опасных ситуациях, это помогало ему выйти из них с минимальными потерями. Он смог собрать Прималь, он смог поместить ее туда, где она не причинила бы вреда Городу. Он снова попытался спасти Эрин, падающую в бушующее море. Они кричала ему про коготь, просила помочь. Снова эти глупые слова: «Гарретт, я падаю!» Будто бы он сам не видит и не держит ее скользкую ладонь.
Эрин все-таки сорвалась, а последнее, что успел сделать Гарретт — кинуть ей коготь. Инструмент поможет, если она захочет этого сама. Потом он потерял сознание, когда Прималь лечила Город. А придя в себя солнечным, непривычно чистым утром, увидел рядом с собой отпечаток узкой, женской стопы. Одной. Эрин снова сыграла с ним шутку.
Больше он ее не видел. Эрин пропала, оставив ему свой коготь, и Гарретт, немного опустошенный, все же свободно вздохнул. Обида девчонки, видимо, оказалась слишком сильной, чтобы идти к нему за помощью. И пусть ее. Он хотел забыть об Эрин.
Новая жизнь обернулась старой, еще той, где он не знал особого горя. Правда, тогда еще не знал, что сведенный от голода живот, злющая стража — не горе. И первое время Гарретт наслаждался обычной жизнью, потом человеческая сущность взяла свое.
Раны на Городе неспешно затягивались. Узкие улицы с однотипными зданиями, частыми деревянными балками, перегородками, навесными мостиками между домами — они все чаще освещались солнцем, и все меньше Город в его лучах выглядел нелепым. Люди меньше щурились, кожа работников становилась темнее… и здоровее.
Море! Море шумело по-другому. Торжественно, живо, мощно. Во дни Мрака оно было совсем не таким, все больше грязным, страшным, воды казались масляными, свинцовыми. Волны тоже набегали на берега, как орды захватчиков. Когда повсюду, в каждом углу люди умирают, становится как-то не до моря, даже если ты вор Гарретт — циничный и безразличный.
Ему было наплевать на каждого незнакомого умершего, но общее количество заставляло волосы вставать дыбом. Тонны пепла на фабрике, оставленные от сожженных тел, умели так скрадывать шаги, что каждый дурак мог бы пройти бесшумно. Ноги тонули там по щиколотку, когда Гарретт прокрался туда за кольцом для Бассо. С неба тоже падал пепел.
Но когда все закончилось, Гарретт заметил, как море изменилось.
В подвале он нашел чей-то ржавый механический глаз, и, повинуясь какому-то порыву, забрал его с собой. И забыл, увлеченный круговоротом событий.
Город тоже агонизировал вспышками агрессии на улицах, революцией, взорвавшейся башней барона Нордкреста. Гарретт наблюдал за болезнью из окон Часовой башни — своеобразного и эксцентричного укрытия. На площади, где раньше вешали воров и убийц, казнили теперь своих угнетателей, свергнутую власть. Впрочем, Гарретт не видел ни одного из верхушки барона, эти бежали из Города, как только выпала возможность.
Улицы теперь были темны, солнечный свет прятался за дождевыми тучами, Город не желал показывать свои язвы, словно жеманная девица на последнем издыхании. Город теперь как пьяница оживал по ночам, хлебнув уличных драк, крови стражников, крови Озаренных. Ему становилось чуть легче, и он дышал полными легкими смрадным воздухом.
Людей косил Мрак, они выплевывали свои внутренности в приступах кашля, умирали прямо на улицах, невозможно было понять, бродяжка встретился Гарретту или какой-нибудь ремесленник. Они все оказывались на одно лицо.
Гарретт не оставил следа Эрин, он бродил по полыхающим огнем улицам, скрывался от обезумевших Озаренных, читал записи, разговаривал с Бассо, подслушивал чужие разговоры.
Гарретт сумел пробраться к самому сердцу болезни — к Эрин. Эрин, ставшей его, вопреки его воле. Она с таким наслаждением винила его в своих бедах, что Гарретт поневоле стал ответственен за нее. В ней теперь бушевала сила Города, проклятая Прималь, пойманная в слабом тщедушном теле. Глаза Эрин не показывали ни единой связной мысли. Она тоже умирала, потому что оказалась несовершенной для Примали. Она разрушала ее и разрушала все вокруг. Люди под ее руками превращались во что-то страшное. В вытянутые серые тела, светящиеся, словно фонари, глаза, лысые головы, клекот вместо речи. Они выглядели жителями преисподней.
А Эрин летала по воздуху в белом платье, сражаясь за каждый кусочек Примали. И умоляя все остановить.
Гарретт вовсе не любил Эрин, нет. Она была жестокой, садисткой, даже где-то мелочной. Ему следовало держаться от нее подальше, следовало пройти мимо на улице, не учить ничему, не пытаться удержать в рамках ее нрав. Не объяснять, сколь бессмысленны убийства стражников, когда ты идешь воровать. Следовало не впускать ее в свою жизнь. Возможно, Гарретт даже изменил бы своему правилу — не убивать, как в случае с Тадеушем Харланом. Если бы знал.
Гарретт мог быть хладнокровным в опасных ситуациях, это помогало ему выйти из них с минимальными потерями. Он смог собрать Прималь, он смог поместить ее туда, где она не причинила бы вреда Городу. Он снова попытался спасти Эрин, падающую в бушующее море. Они кричала ему про коготь, просила помочь. Снова эти глупые слова: «Гарретт, я падаю!» Будто бы он сам не видит и не держит ее скользкую ладонь.
Эрин все-таки сорвалась, а последнее, что успел сделать Гарретт — кинуть ей коготь. Инструмент поможет, если она захочет этого сама. Потом он потерял сознание, когда Прималь лечила Город. А придя в себя солнечным, непривычно чистым утром, увидел рядом с собой отпечаток узкой, женской стопы. Одной. Эрин снова сыграла с ним шутку.
Больше он ее не видел. Эрин пропала, оставив ему свой коготь, и Гарретт, немного опустошенный, все же свободно вздохнул. Обида девчонки, видимо, оказалась слишком сильной, чтобы идти к нему за помощью. И пусть ее. Он хотел забыть об Эрин.
Новая жизнь обернулась старой, еще той, где он не знал особого горя. Правда, тогда еще не знал, что сведенный от голода живот, злющая стража — не горе. И первое время Гарретт наслаждался обычной жизнью, потом человеческая сущность взяла свое.
Раны на Городе неспешно затягивались. Узкие улицы с однотипными зданиями, частыми деревянными балками, перегородками, навесными мостиками между домами — они все чаще освещались солнцем, и все меньше Город в его лучах выглядел нелепым. Люди меньше щурились, кожа работников становилась темнее… и здоровее.
Море! Море шумело по-другому. Торжественно, живо, мощно. Во дни Мрака оно было совсем не таким, все больше грязным, страшным, воды казались масляными, свинцовыми. Волны тоже набегали на берега, как орды захватчиков. Когда повсюду, в каждом углу люди умирают, становится как-то не до моря, даже если ты вор Гарретт — циничный и безразличный.
Ему было наплевать на каждого незнакомого умершего, но общее количество заставляло волосы вставать дыбом. Тонны пепла на фабрике, оставленные от сожженных тел, умели так скрадывать шаги, что каждый дурак мог бы пройти бесшумно. Ноги тонули там по щиколотку, когда Гарретт прокрался туда за кольцом для Бассо. С неба тоже падал пепел.
Но когда все закончилось, Гарретт заметил, как море изменилось.
Страница 2 из 6
