Hwyfar

Тут мне не понять его, а ему не понять меня. Сколько я его помнил, Сильен всегда стремился узнать о людях все и даже больше: разобраться, чем же они живут, как видят мир, понять человеческую натуру. Эпоха за эпохой, культура за культурой. Я никогда не имел ничего против новых знаний, — их никогда не бывает много, и они очень редко оказываются по-настоящему лишними, — но порой меня сильно беспокоила эта его одержимость — полностью отвлечь его от смертных, казалось, не могло ничто. Даже нашей истории и приобретению новых навыков и умений он уделял куда меньше времени.

— Никуда это все от нас не денется, — неизменно отмахивался он, — а вот люди… Арранз, ты только посмотри на них! Такие хрупкие, а их жизни такие короткие — я не прощу себе, если что-то пропущу из-за твоих нудных уроков!

Сперва я мог себе позволить закрывать на это глаза, но в один прекрасный момент родители просто исчезли, не оставив даже записки. Как сквозь землю провалились. Вся забота о брате в полном объеме легла мои плечи, и вот тогда-то я и ощутил на себе, насколько проблемными могли быть эти «хрупкие» смертные. Мне не раз и не два приходилось вытаскивать Сильена из передряг, в какие он попадал, пытаясь находиться поближе к своим ненаглядным людям. Пока неприятности были не слишком крупными, я молчал, но когда какой-то жалкий смертный едва не стоил ему жизни, — я едва успел вытащить брата из разгорающегося костра, — мое терпение лопнуло.

Мы крупно поссорились. Сильен кричал, что я лезу не в свое дело, что ничего не понимаю, что я просто старый зануда, который зачерствел настолько, что любое живое существо рядом со мной просто покроется коркой льда, зачахнет и умрет. Что я просто не способен любить, чувствовать, жить… Когда он перебил все хрупкие вещи и успокоился, он, конечно, понял, что наговорил, приносил извинения, рыдал и пытался заверить, что ничего такого не имел в виду. Но смертных на какое-то время все же оставил. Прилежно работал с хрониками, оттачивал навыки.

Я и не смел надеяться, что так будет всегда — слишком уж хорошо его знал. И, к сожалению, оказался прав — буквально несколько десятков лет спустя Сильен с новыми силами окунулся в мир людей, да так, словно пытался компенсировать все утекшее время, жадно впитывая новые знания, новые эмоции, новые ощущения. Я никогда не питал иллюзий, что смогу его остановить, но теперь его увлеченность переходила все мыслимые и немыслимые границы, и мне ничего не оставалось, как отложить некоторые свои планы и заморозить большую часть проектов и молча следовать за ним. Как показала практика, если за братом не приглядывать, все может закончиться весьма плачевно, а потерять его в угоду своим экспериментам было бы просто глупо.

Я никогда не вмешивался, а лишь молча сопровождал его, держась на шаг позади, выжидая момент, когда его было бы безопасно предоставить самому себе. Безмолвный и никем не замеченный — в отличие от Сильена я не стремился выдавать людям свое присутствие, им это знание было совершенно ни к чему. Он сперва удивлялся моей компании, но когда сообразил, что я здесь не для того, чтобы читать ему бесконечные нотации, которые он все равно всегда пропускал мимо ушей, делая по-своему и все усугубляя мне назло, и не для того, чтобы отговаривать его от глупых и бессмысленных затей, он расцвел. Кажется, Сильен всерьез решил, что я, наконец, его понял и всецело стал разделять его увлечения.

— Я знал, я всегда знал, что и ты не устоишь, — смеясь, он радостно кружил меня по комнате, когда мы вернулись домой в один из таких дней. — Ты даже не представляешь, насколько я этому рад!

Отчего же? Охотно верю — он всегда пытался меня переубедить, показать всю красоту человеческого мира. И если раньше он предпочитал скорее находиться на некотором, пусть и небольшом, но расстоянии, то теперь он стремился как можно быстрее посвятить меня во все тонкости человеческой жизни, которые ему уже были давно известны и которые лишь едва начинал узнавать. Так, словно боялся, что я передумаю и отберу у него это хрупкое счастье. С присущим ему энтузиазмом, он стал менять облики как перчатки, — хоть на эту меру предосторожности ему хватало ума, — с каждым днем находя все новых и новых друзей и знакомых, чтобы уже на следующий день забыть о существовании большинства из них и броситься покорять новые вершины, стремясь оставить частичку себя в памяти как можно большего количества людей. Не успевал он взяться за что-то одно, как тут же хватался за что-то другое, никак с предыдущим не связанное.

— В чем смысл такой хаотичности? — справедливо поинтересовался я, стараясь звучать заинтересованно, а не осуждающе. — Ты же хотел понять, а вместо этого нахватываешься по верхам. У нас впереди все время вечности, к чему такая спешка?

— У нас эта вечность, может, и есть, а у них? — возразил он и, лукаво улыбнувшись, произнес: — Признайся, Арранз, хоть ты и бурчишь как наша бабушка, но тебе на самом деле это нравится.