Hwyfar

Сперва я хотел просто отмахнуться от предложения, как и в прошлый раз, но что-то в его речах все-таки было, что вдруг показалось мне если не привлекательным, то хотя бы достойным того, чтобы это всерьез обдумать. Не знаю, как именно Факунд воспринял мое молчание, но напирать он больше не стал. Вместо этого он просто растворился в воздухе, предоставляя меня самому себе. Подобные решения просто так не принимаются, поэтому я со щелчком пальцев переместился на кухню, поленившись воспользоваться лестницей — в конце концов, обратно придется подниматься по ступенькам, у меня не очень хорошо получалось перемещать еду; книги, драгоценные металлы, травы всякие для редких ритуалов, живых существ — запросто, а еду нет. Никогда не понимал причину, но, так и не найдя разумного обоснования, просто принимал как данность.

На обратной дороге думал прихватить кусок торта, если его еще не съели, но гостиная, вопреки моим ожиданиям, не была пуста: на диване увлеченно целовались Сильен и его человек. Пока я раздумывал, стоит ли торт того, чтобы выдавать свое присутствие, или лучше было закрыть во всех смыслах глаза и удалиться к себе, как смертный едва заметно напрягся и, вздрогнув, посмотрел прямо на меня. В его глазах читались упрямство и наглость пополам с вызовом. Играть с ним в гляделки мне не хотелось совершенно, и так было ясно, что я останусь без сладкого. Бросив последний прощальный взгляд на стоящий рядом на столике торт, я подавил желание тяжко и страдальчески вздохнуть — не хватало, чтобы меня заметил еще и Сильен, и так ситуация дурацкая дальше некуда, — и постарался как можно бесшумнее подняться наверх.

Кажется, Факунд прав, и мне не помешало бы хоть какое-то разнообразие в жизни, если я хотел сохранить душевное равновесие, поэтому быстро, пока не успел передумать, отослал ему согласие. В конце концов, он обещал мне все, что я пожелаю, верно?

Оглядываясь назад, я, пожалуй, даже сейчас не смогу сказать, о чем именно мне следовало жалеть больше — о том, что одним погожим утром решил навестить Сильена, или о том, что я вообще его когда-либо встретил в своей жизни; и как бы я ни проклинал первое, о втором я так никогда и не смог заставить себя сожалеть.

Какой бы сильной моя симпатия к Сильену ни была, наносить ему визиты медленно, но уверенно становилось все сложнее и сложнее. С той самой первой встречи Арранз меня невзлюбил; стоило нам оказаться в одной комнате дольше, чем на пятнадцать минут, как все заканчивалось или взаимным поливанием друг друга отборнейшим ядом, или же мы попросту друг друга подчеркнуто игнорировали, что очень огорчало Сильена, который все мечтал, что мы все будем жить дружно и счастливо. Каждый раз я торжественно обещал себе, что ради Сильена я стану прилагать все усилия, чтобы разорвать этот порочный круг из взаимных издевок, но стоило мне зайти к нему домой и застать там его брата, как все обещания таяли с сумасшедшей скоростью.

Пусть я и не любил Арранза настолько, что предпочел бы находиться от него как можно дальше, желание увидеть Сильена — до глупого бесконтрольное — во мне частенько перевешивало. Вот и в тот день я наступил на горло своему раздражению и согласился на очередное свидание на вражеской территории. Я уже почти позвонил в дверь, как почувствовал какое-то странное чувство невесомости, резко закружилась голова, потом я, кажется, потерял сознание, а очнулся уже совершенно в другом месте, которое было похоже на… дом в котором я вырос? Невозможно, я не был там лет с четырнадцати! Но дом был в точности таким, каким он остался в моей памяти, до последней трещинки в деревянном полу и последнего завитка в узорах штор.

Чувство нереальности происходящего только усилилось, когда я услышал приглушенные голоса, и чем дальше я проходил вглубь дома, тем четче и узнаваемее они становились. Голоса моих родителей, очень разозленных друг на друга. Они никогда не ссорились на моей памяти, оттого слышать сейчас гневные выкрики было даже более странным, чем осознание того простого факта, что они вообще-то давным-давно умерли: отец — когда мне было двенадцать, а мама — когда мне едва исполнилось четырнадцать. Я не мог понять, как я здесь очутился. Календарь на стене пытался меня убедить, что эта сцена — чем бы она ни была — случилась за пять лет до смерти папы, а стрелки на моих наручных часах и тех, что висели на стене, шли в обратном направлении, и я старался сосредоточиться на этом, а не на отражении в зеркале трюмо моих ссорящихся родителей. Мать, обвиняющая отца в многочисленных изменах; сам же он кричал, что она вообще не человек и не имеет права его попрекать, а мое рождение — самая большая ошибка в его жизни, что меня вообще не должно было существовать.

Не успел я понять, как на это реагировать, как уже стоял на кладбище и наблюдал за разбитой горем мамой, которую другой я безуспешно пытался утешить. Она так и не смогла оправиться, и вскоре после смерти отца начались ее затяжные болезни.