Hwyfar

Я искренне надеялся, что мне не придется вновь становиться пусть и безмолвным, но все же участником того отрезка моей жизни, смотреть, как она угасает на глазах — растянувшаяся на долгие два года предсмертная агония; но кто бы ни был сценаристом и режиссером этого безумия, он сделал именно это, и мне ничего не оставалось, как раз за разом «переживать» каждый ее приступ и знать, что ничем не можешь помочь. Потом были колледж, работа — наполненные вязким сиропом будни, когда заученный до автоматизма режим пусть и был таким же, как я и запомнил, но все равно чувствовалось что-то неправильное.

Чувство отвратительной беспомощности захлестывало с головой. Сами события не были такими уж и страшными, — сны мне, бывало, снились достойные пера Стивена Кинга, — но что-то в этой обыденности было по-настоящему жутким, а главное, чем дольше это продолжалось, тем меньше я был уверен, что сплю. Ведь это должен был быть сон, все это совсем не реально, пусть даже что-то в каждом жесте все громче и громче нашептывало об обратном. «А так ли ты уверен, что все здесь ненастоящее?»

А потом я вдруг увидел Сильена — такого солнечного и такого родного. Он стоял вполоборота ко мне и тепло улыбался, но, казалось, совсем меня не замечал. Я хотел подойти ближе, забыться в его объятьях, коснуться его хоть самыми кончиками пальцев, но чем больше шагов делал навстречу, тем отдаленнее он был. Я пытался докричаться, но он не слышал и звука — лишь ветер приносил мне обрывки моих же слов. Словно этого было мало, его лицо постепенно превращалось в фарфоровую маску, на месте суставов стали видны шарниры, а из спины торчал огромный заводной ключ. Я оцепенел и упал бы там же, где и стоял, как вдруг почувствовал холод металла, сковывавший запястья. Вместо неба остались одни осколки, а сам Сильен медленно осыпался пеплом к моим ногам.

Я уже не пытался ничего понять, и очередную смену обстановки — небольшая, едва освещенная двумя факелами на каменных стенах комнатушка с дверью-решеткой — я почти воспринял как должное. Судя по ощущениям, на этот раз я не спал — все было до боли — причем не в самом фигуральном смысле — настоящим. Я отчаянно пытался выбраться, в кровь обдирая запястья, но все попытки были тщетными, пока в какой-то момент я просто обессилено обвис на цепях с вытянутыми кверху руками, молчаливо изучая противоположную стену и темный коридор, проглядывавший сквозь прутья решетки. Бесполезно. Иногда мне казалось, что я замечал какое-то движение и принимался вопить во всю силу легких, почти умоляя о помощи, но никто не приходил. У меня пропал голос, не было сил, почти не осталось желания бороться.

В какой-то момент дверь приоткрылась с противным скрипом, впуская мрачную тень в черном балахоне. Даже до того, как вошедший откинул капюшон, открывая лицо, я знал, что это Арранз. Чувствовал. Понятия не имею, почему мне ни разу не пришло в голову, что он может помочь — скорее я ждал, что он станет привычно язвить или попросту добьет, — но он не шевелился, лишь стоял, небрежно прислонившись к стене, и смотрел на меня немигающим взглядом горящих нечеловеческим огнем зеленых глаз.

Я не мог сказать, сколько времени провел в этой темнице: неделю, месяц или едва сутки, но время потеряло здесь свою власть, обесценившись до размеров вечности. С приходом Арранза в комнате — и без того не жаркой — холодно стало невыносимо, словно с собой он принес весь свой холод, который волнами расходился от него каждый раз, когда мы пересекались. Не в силах вырваться, я мгновенно переключил все свои эмоции на Арранза, начав винить его во всем, что со мной происходило. Так было куда проще.

Мне отчаянно, до дрожи хотелось его сломать, причинить такую же боль, какую чувствовал я или даже больше, чтобы он не смог больше встать, не смог пошевелиться. Не в силах выносить его спокойный взгляд, я почти мечтал увидеть момент, когда остекленеют его глаза. Я хотел окрасить алым темноту, смотреть, как капля за каплей его покидает жизнь. Порой я его по-настоящему ненавидел, хотя на самом деле знал, что у меня не было на это причин, но растекавшаяся по венам жгучая — раскаленная — ненависть, пусть и отравляла меня, но вместе с тем давала мне силы сохранить хоть крупицы разума. Я уже не помнил, когда я последний раз чувствовал себя настолько живым.

Ничто не вечно, и все мои эмоции и чувства однажды просто схлынули, медленно растворяясь в тенях и полумраке, так же, как понемногу растворялся в них и я. Момент, когда Арранз исчез, я по какой-то невероятной причине или не заметил, или забыл, а с его отсутствием становилось чем дальше, тем сложнее использовать злость на него в качестве якоря. Я изо всех сил старался не зацикливаться на боли, на морозе, идущем по коже, на давящем ощущении запертости — пусть, уходя, дверь Арранз так и не закрыл, подарив иллюзию свободы, мы оба знали, что уйти я не могу, — на оглушающей тишине, сводящей с ума.