Hwyfar

— Это, между прочим, была моя любимая рубашка, — с досадой рассеянно отозвался я.

— Вижу, ты вспомнил, — засмеялся он, как-то разом расслабляясь. — В общем, я сделал ей предложение.

Простите, что? Я ослышался? Вид у меня, должно быть, был донельзя потрясенный, по крайней мере, чувствовал я себя именно так. Вот так новость! Было время, когда наши общие знакомые полушутя делали ставки на то, как скоро кому-то удастся Рассела окольцевать, но время шло: ни его привычки, ни образ жизни, ни его отношение к женщинам и с женщинами не менялись, и все уже давным-давно махнули рукой. А тут вдруг такое!

— Это… да это же потрясающе! — я был искренне рад за друга. — А что она?

— Вчера вечером она согласилась. Согласилась, представляешь! — воскликнул он так, словно и сам не мог до конца поверить своему счастью. — Скоро начнем подготовку и все такое, но тебя ведь можно включить в список гостей?

— Шутишь? Разумеется! А какая вторая новость?

— Я тут неожиданно для себя кое-что написал, — он открыл верхний ящик стола и достал оттуда довольно внушительную стопку листов. — Но не совсем уверен, можно ли это читать без вреда для психики или нет. Глянешь, а? По старой памяти. Если ты свободен, конечно, — немного суетливо добавил он, явно нервничая.

— Без проблем, у меня как раз свободное время, — заверил я, пролистав рукопись и спрятав ее в сумку.

— Ну, вот и славно, — отозвался Рассел. — А теперь веселиться, веселиться и еще раз веселиться.

С этими словами он нетерпеливо потащил меня к выходу. Видимо, кто-то взял на себя обязанности хозяина дома — гостей ощутимо прибавилось. Убедившись, что все в сборе, Рассел тут же принялся меня знакомить едва ли не со всеми подряд. А потом начался праздник по его фирменному рецепту: шумно, весело и людно. Порой мне казалось, что даже смерть его застанет на одной из вот таких вечеринок, и еще долго не сможет его забрать с собой — не раньше, чем он ее научит кутить и веселиться.

Одним домом, пусть и немаленьких размеров, дело не ограничилось — все-таки в такой день грех оставаться в четырех стенах. Когда я немного устал с непривычки от такого количества собравшегося в одном месте незнакомого мне народа, я заприметил рядом с домом старое дерево и хотел немного передохнуть в тени его веток, ненадолго спрятавшись от толпы. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что я не единственный, кому пришла в голову подобная мысль: прислонившись спиной к стволу, стоял странный человек, с ног до головы закутанный в черный балахон с серебряной вязью на рукавах, а его лицо было скрыто капюшоном, надежно скрывая пол, возраст и личность. Впрочем, присмотревшись к телосложению, насколько позволял балахон, можно было прийти к выводу, что это все же явно не девушка.

От незнакомца волнами расходилось ощущение силы и едва подавляемого раздражения — от такого невольно будешь держаться подальше; даже на таком расстоянии нестерпимо хотелось сделать шаг или два назад, а еще лучше уйти от него подальше, и только упрямство и гордость не позволяли мне этого сделать. А вот другие, как я заметил, обходили его стороной по широкой дуге. Странно только, что на него никто не косился — аура аурой, но уж больно он выбивался даже из собравшейся здесь разношерстной толпы, а тут даже любопытных взглядов никто не бросал.

Постаравшись найти взглядом Рассела, чтобы спросить, кем был этот странный человек, вместо этого я заметил еще одного не представленного мне гостя. Он не был настолько вызывающе не к месту, как заинтриговавший меня незнакомец в балахоне, но что-то в нем было такое, что невидимой стеной отделяло его от других, даром что тот был в центре всеобщего внимания, а не стоял в стороне. Словно загипнотизированный, я плохо отдавал отчет своим дальнейшим действиям: вон я резко меняю траекторию движения и уверенно пробираюсь к нему, а вот я зачем-то протягиваю руку и касаюсь его белоснежных волос. Длинные, они спускались чуть ниже плеч, даже на вид мягкие, что я и проверяю, пропустив пряди между пальцами.

У него были обманчиво хрупкая фигура, правильные черты лица и неестественно синие глаза. Не то чтобы синих глаз в природе не существовало, но оттенок был слишком насыщенным и, как это ни странно, теплым; это точно не линзы — те обычно цвета холодных сапфиров и сияния далеких звезд. Не знаю, сколько бы я еще вот так стоял и откровенно пялился на него, — если все же называть вещи своими именами, — но здравый смысл решил надо мной смилостивиться, возвращая из мира фантазий на грешную землю. В конце концов, это просто неприлично. Словно очнувшись, я поспешно одернул руку и на всякий случай спрятал обе руки в карманы брюк, а то мало ли какие еще глупости в голову полезут. Кажется, я что-то говорил, вроде даже извинялся: не то за бестактность, не то за то, что помешал — я не слышал толком слов. Зато мой собеседник их хорошо расслышал.

— Ну что вы, — он солнечно улыбнулся, словно в моих действиях не было ничего необычного.