Фандом: Гарри Поттер. Если б Грейнджер знала, чем для нее обернутся ближайшие дни, она бы точно не отправилась на задание в одиночку.
Добавить в моё избранное
139 мин, 40 сек 13329
Вот так: «грязнокровку». Чтобы увидеть, как её лицо вспыхнет обидой от его слов. Как волна ответной злости затопит самоуверенные глаза.
Как давно он не видел этот взбешенный взгляд!
«Стоп. Я, что, скучал по нему? Не может быть. Быть — мать его — этого не может!»
Нет, так и только так: лишний раз подчеркнуть свое превосходство, прежде чем поцеловать. Ведь Жаба-Грейнджер знает, что Малфой думал об этом, растворяясь в карей глубине ее глаз. Грезил о большем, пока разглядывал еле-еле дрожащие губы.
А чего она ждет? Что он упадет к ее ногам? Все простит от того, что она хотела…
«Нет, Грейнджер, я поцелую тебя только на моих условиях. Обманывая наивные ожидания».
И, черт возьми, это… заводит!
Драко — точно.
И вдруг…
Будто плетью по коже.
По Малфою, по прижатым по обе стороны рукам. В грудную клетку. Хлесткие, но не слишком осознанные удары. Драко пытается перехватить запястья, пока Грейнджер нещадно бьет его. Руками. Своими грязными магловскими руками, потому что палочка от возмущения выпала и откатилась в сторону.
Но Гермионе всё равно. Она справится и так: один на один. Не впервой!
Но откуда этот приступ гнева? В который раз Малфой назвал ее грязнокровкой? В десятый? В сотый?
Что изменилось? Что?!
Не всё. Но многое.
Для нее — бесспорно.
Для Драко — определенно.
И теперь ему точно не слабо поцеловать Грейнджер. Потому что — Мерлин ее подери! — уже не нужен алкоголь, чтобы преодолеть барьеры.
Нужна только сила.
Малфой крепко хватает Гермиону за плечи и толкает к дверце шкафа. Та дрожит от удара, но не ломается. Зато рушатся внутренние запреты: невидимые линии расползаются по телу, как трещины по стеклу.
И Гермиона понимает — Драко хочет ее поцеловать. Он, высокомерный Малфой, хочет поцеловать Грейнджер.
Его голова чуть склоняется набок, пока бредовые мысли застилают разум. И он тонет в обжигающих кровь помыслах, в «грязных» картинках, вспыхивающих в мозгу с необыкновенной скоростью…
Волшебный мир перевернулся. Сошел с ума. Или это сам Драко слетел с катушек? Он мечтает поцеловать грязнокровку. Ворваться внутрь. Ощутить вкус. Влажный язык… Всё то, что запретно.
Губы Драко сминают девичий рот. Язык скользит по нижней губе Гермионы, и та приоткрывается от чувственной ласки, позволяя ему коснуться гладкой поверхности зубов.
Малфою так хочется глубже…
Хочется.
Это всегда важнее «нельзя». Почти всегда.
Последний удар по обнаженной груди. Отчаянный. Обессиленный. Почти капитуляция…
Это именно она?
Драко отпускает плечи Гермионы: она уже не пытается вырваться. Большой палец правой руки сам собой опускается на подбородок и чуть нажимает, освобождая дорогу.
Что это?!
Грейнджер впивается зубами в нижнюю губу. И как жестко!
— Не сме… — взбунтовавшаяся Гермиона отталкивает Драко. — Не смей цело…! — снова его грубые и требовательные губы. — Я же сказала: не смей, мерзавец!
— Что?! Ты же хотела меня, Жаба! Разве нет? Так давай без тупых церемоний. Может, для тебя я и трус, но, знаешь, мне не слабо трахнуть тебя. Просто грязно отыметь, даже не целуя, Грейнджер! А тебе не слабо у меня отсо…?
Он не договаривает: точный мощный удар по щеке — оплеуха — заставляет заткнуться раньше времени. Не позволяет даже дышать, со звоном врезаясь в мозг, отпечатываясь не только на коже — в извилинах.
«Получи и радуйся, Малфой! Потому что ты сам этого хотел. Хотел, чтобы она вышла из себя от твоих слов. Оскорбилась. Теперь главное — не показать, что тебе больно физически. Так… комариный укус.»
Рассмеяться. Рассмейся, на хрен!
Получается«…»
— Я ненавижу тебя! — кричит в лицо Гермиона. — Ненавижу больше, чем могу вытерпеть. Больше, чем могу вынести!
Она горит от яростного праведного гнева и негодования. А губы такие алые… такие бесстыдно зовущие. Драко тут же вспоминает прикосновение этих губ. Легкое. Особое. Особое, потому что непристойно вкусное. Алчные мысли кружат, отказываясь покинуть опьяненную желанием голову. Кружат будто рой пчел, убийственно жаля всё, что попадается на пути. Чертовы мысли! Они хватаются за другие — совращающие — мертвой хваткой, подчиняя всё тело инстинкту. Подчиняя испорченной человеческой природе.
Сопротивляйся, Малфой!
— Да неужели?! — он усмехается. — Как соблазнительно… Знаешь, Грейнджер, сам себя я ненавижу почти постоянно. Ненависть сильна, правда? Она сжигает тебя изнутри, но вкус ее так сладок. Это похоже на вкус власти.
— Расплата за власть — это одиночество, Малфой. Никому не нужное одиночество!
«Одиночество»… — Как и за славу, да? — Драко кажется, его слова заставляют Гермиону вздрогнуть. — В яблочко«…»
— Когда мы не знаем, кого нам ненавидеть, в нас появляется ненависть к себе.
Как давно он не видел этот взбешенный взгляд!
«Стоп. Я, что, скучал по нему? Не может быть. Быть — мать его — этого не может!»
Нет, так и только так: лишний раз подчеркнуть свое превосходство, прежде чем поцеловать. Ведь Жаба-Грейнджер знает, что Малфой думал об этом, растворяясь в карей глубине ее глаз. Грезил о большем, пока разглядывал еле-еле дрожащие губы.
А чего она ждет? Что он упадет к ее ногам? Все простит от того, что она хотела…
«Нет, Грейнджер, я поцелую тебя только на моих условиях. Обманывая наивные ожидания».
И, черт возьми, это… заводит!
Драко — точно.
И вдруг…
Будто плетью по коже.
По Малфою, по прижатым по обе стороны рукам. В грудную клетку. Хлесткие, но не слишком осознанные удары. Драко пытается перехватить запястья, пока Грейнджер нещадно бьет его. Руками. Своими грязными магловскими руками, потому что палочка от возмущения выпала и откатилась в сторону.
Но Гермионе всё равно. Она справится и так: один на один. Не впервой!
Но откуда этот приступ гнева? В который раз Малфой назвал ее грязнокровкой? В десятый? В сотый?
Что изменилось? Что?!
Не всё. Но многое.
Для нее — бесспорно.
Для Драко — определенно.
И теперь ему точно не слабо поцеловать Грейнджер. Потому что — Мерлин ее подери! — уже не нужен алкоголь, чтобы преодолеть барьеры.
Нужна только сила.
Малфой крепко хватает Гермиону за плечи и толкает к дверце шкафа. Та дрожит от удара, но не ломается. Зато рушатся внутренние запреты: невидимые линии расползаются по телу, как трещины по стеклу.
И Гермиона понимает — Драко хочет ее поцеловать. Он, высокомерный Малфой, хочет поцеловать Грейнджер.
Его голова чуть склоняется набок, пока бредовые мысли застилают разум. И он тонет в обжигающих кровь помыслах, в «грязных» картинках, вспыхивающих в мозгу с необыкновенной скоростью…
Волшебный мир перевернулся. Сошел с ума. Или это сам Драко слетел с катушек? Он мечтает поцеловать грязнокровку. Ворваться внутрь. Ощутить вкус. Влажный язык… Всё то, что запретно.
Губы Драко сминают девичий рот. Язык скользит по нижней губе Гермионы, и та приоткрывается от чувственной ласки, позволяя ему коснуться гладкой поверхности зубов.
Малфою так хочется глубже…
Хочется.
Это всегда важнее «нельзя». Почти всегда.
Последний удар по обнаженной груди. Отчаянный. Обессиленный. Почти капитуляция…
Это именно она?
Драко отпускает плечи Гермионы: она уже не пытается вырваться. Большой палец правой руки сам собой опускается на подбородок и чуть нажимает, освобождая дорогу.
Что это?!
Грейнджер впивается зубами в нижнюю губу. И как жестко!
— Не сме… — взбунтовавшаяся Гермиона отталкивает Драко. — Не смей цело…! — снова его грубые и требовательные губы. — Я же сказала: не смей, мерзавец!
— Что?! Ты же хотела меня, Жаба! Разве нет? Так давай без тупых церемоний. Может, для тебя я и трус, но, знаешь, мне не слабо трахнуть тебя. Просто грязно отыметь, даже не целуя, Грейнджер! А тебе не слабо у меня отсо…?
Он не договаривает: точный мощный удар по щеке — оплеуха — заставляет заткнуться раньше времени. Не позволяет даже дышать, со звоном врезаясь в мозг, отпечатываясь не только на коже — в извилинах.
«Получи и радуйся, Малфой! Потому что ты сам этого хотел. Хотел, чтобы она вышла из себя от твоих слов. Оскорбилась. Теперь главное — не показать, что тебе больно физически. Так… комариный укус.»
Рассмеяться. Рассмейся, на хрен!
Получается«…»
— Я ненавижу тебя! — кричит в лицо Гермиона. — Ненавижу больше, чем могу вытерпеть. Больше, чем могу вынести!
Она горит от яростного праведного гнева и негодования. А губы такие алые… такие бесстыдно зовущие. Драко тут же вспоминает прикосновение этих губ. Легкое. Особое. Особое, потому что непристойно вкусное. Алчные мысли кружат, отказываясь покинуть опьяненную желанием голову. Кружат будто рой пчел, убийственно жаля всё, что попадается на пути. Чертовы мысли! Они хватаются за другие — совращающие — мертвой хваткой, подчиняя всё тело инстинкту. Подчиняя испорченной человеческой природе.
Сопротивляйся, Малфой!
— Да неужели?! — он усмехается. — Как соблазнительно… Знаешь, Грейнджер, сам себя я ненавижу почти постоянно. Ненависть сильна, правда? Она сжигает тебя изнутри, но вкус ее так сладок. Это похоже на вкус власти.
— Расплата за власть — это одиночество, Малфой. Никому не нужное одиночество!
«Одиночество»… — Как и за славу, да? — Драко кажется, его слова заставляют Гермиону вздрогнуть. — В яблочко«…»
— Когда мы не знаем, кого нам ненавидеть, в нас появляется ненависть к себе.
Страница 34 из 41
