Фандом: Гарри Поттер. Если б Грейнджер знала, чем для нее обернутся ближайшие дни, она бы точно не отправилась на задание в одиночку.
Добавить в моё избранное
139 мин, 40 сек 13330
Подумай об этом…
— Вот так скажешь правду человеку, и уже не знаешь, что с этим делать, не так ли?
Малфой сам не замечает, как его тон становится ровным, будто желая успокоить:
— Ругались. Нападали. Не ценили. Кляли и ненавидели. Но были… Не бойся презирающих тебя, Грейнджер. В худшем случае они могут убить, но это вполне предсказуемо. Бойся равнодушных, потому что именно с их молчаливого согласия совершаются страшные вещи.
Драко смотрит, как беззвучно двигаются ее губы, чувствует, что хочет этот ненавистно прекрасный рот… но отступает. Капитулирует. Однако не сводит глаз с ее лица:
— Я ухожу.
В ответ — тишина. И почти сразу — необъяснимая, безбожно давящая на обнаженную грудь, тяжесть. «Какого? Для Грейнджер это как ведро холодной воды. Наверное»…
Трудно говорить такое, когда дыхание и эрекция выдают тебя с головой.
«А Жаба оказалась красавицей. Чудовищно красивой, когда сопротивляется. Борется, но все равно позволяет читать свои мысли безо всякой легилименции!»
— Смотри мне в лицо, Грейнджер! Подними свои чертовы бесстыжие глаза от моего члена.
Пару секунд никакой реакции.
Просто смотрит.
Просто… хочет.
— Иди. Я тебя не держу, — Гермиона говорит это гордо. Холодно. Как будто она не горит. Словно ничего не чувствует. О господи, будто снова не «поедает» возбужденный член своими голодными глазами.
Драко отворачивается, но этот взгляд уже отпечатался в мозгу, словно клеймо. Обжигая и причиняя удовольствие.
«Что ты делаешь? Что?! Она хочет тебя. Не меньше, чем ты eё. Хочет — но не даст. Не даст… После оскорблений — определенно. Идиот!»
Признай, стоило тебе только заметить этот искушающий взгляд, и ты был готов наброситься на нее. Засадить так пронзительно и глубоко, чтобы она вскрикнула. И всё почему? Потому что она смотрит на тебя так. Малфой, ты — трус! Ты слишком много боишься. Ненавидишь это, но боишься. Ты хочешь ее, так сделай что-нибудь!
Его голос спотыкается, пытаясь по-своему извиниться:
— Знаешь, Грейнджер, мы все совершаем ошибки, но именно это делает нас… — горло будто сводит от того, что Драко заставляет себя сказать.
— Людьми, — тихо заканчивает за него Гермиона.
Она чувствует, что значат его слова. И это лечит раненое сердце.
Они смотрят друг на друга с ненавистью. Слишком многообещающе. Слишком безумно. Слишком…
… громко?
— Нет, на хрен всё! — сдавленно шепчет Малфой. На изломе. На волне непреодолимого соблазна.
Катись это гребаное всё к аваде и ее матери!
Его пороки крушат безволие и запреты.
И это становится приговором.
Драко бросается к Гермионе, дергает на себя за запястье так резко, что тела по инерции сталкиваются сильнее, чем хотелось бы. Он целует ее, встречаясь с полуоткрытым ртом, с горячим дыханием. Без ощущения реальности. Малфой ждет: сейчас ему врежут по яйцам.
Секунда, две, три… И ничего.
Охренительное ничего.
Охренительное, потому что губы Гермионы вдруг движутся в ответ. И словно бездна разверзлась. Кажется, что тоска и чужая воля пронзает мозг, заставляя ноги слабеть.
«Что за хреновина? Я забыл, как дышать»…
Как сделать этот гребаный вдох, когда невидимая удавка сдавила горло? Как?! Ведь сделать полный вдох — это значит оторваться от её губ.
«Дыши… Дыши, черт возьми!»
Драко и Гермиона целуют друг друга, в нелепой борьбе за первенство, сплетаясь языками и желанием. Окунаясь в возбуждение с головой, позволяя тому затягивать себя глубже и глубже.
Невозможно. Другого слова больше нет. Всё это просто… невозможно. Это сказка не про Него. Не про Нее. И бороться со всем этим нет смысла.
И желания тоже.
Это запретное удовольствие для обоих. Никто не поймет этого. И даже они сами. Всё кружится будто в безумной пляске: губы… руки… комната.
— Грейнджер… — слова выдали собственные мысли. — Останови меня. — «Я, что, сказал это… так? Это хренова просьба?» — Останови меня.
Но Гермиона пылает. Остановить? Не для этого она ответила на поцелуй. Не для этого позволила потеряться в волнующем аромате, ощущая всю остроту земного удовольствия.
— Я убью тебя, Малфой.
Тишина.
«Что нахрен? Что ты сейчас сказала?»
— Я убью тебя, если ты не поцелуешь меня. Снова.
Опять тишина. И Гермиона…
«О Мерлин»…
Драко сейчас утонет в ее мыслях. В наглых. В грешных. Недоступных. Но почему-то таких очевидных.
Теперь понятно, почему маглы так любят давать стихийным бедствиям женские имена. Это их суть: обрушиваться что есть силы, даже когда ждешь. Когда понимаешь — это случится, но всё равно оказываешься не готов.
Обезумевшие враги снова целуют друг друга, чувствуя запретное на губах.
— Вот так скажешь правду человеку, и уже не знаешь, что с этим делать, не так ли?
Малфой сам не замечает, как его тон становится ровным, будто желая успокоить:
— Ругались. Нападали. Не ценили. Кляли и ненавидели. Но были… Не бойся презирающих тебя, Грейнджер. В худшем случае они могут убить, но это вполне предсказуемо. Бойся равнодушных, потому что именно с их молчаливого согласия совершаются страшные вещи.
Драко смотрит, как беззвучно двигаются ее губы, чувствует, что хочет этот ненавистно прекрасный рот… но отступает. Капитулирует. Однако не сводит глаз с ее лица:
— Я ухожу.
В ответ — тишина. И почти сразу — необъяснимая, безбожно давящая на обнаженную грудь, тяжесть. «Какого? Для Грейнджер это как ведро холодной воды. Наверное»…
Трудно говорить такое, когда дыхание и эрекция выдают тебя с головой.
«А Жаба оказалась красавицей. Чудовищно красивой, когда сопротивляется. Борется, но все равно позволяет читать свои мысли безо всякой легилименции!»
— Смотри мне в лицо, Грейнджер! Подними свои чертовы бесстыжие глаза от моего члена.
Пару секунд никакой реакции.
Просто смотрит.
Просто… хочет.
— Иди. Я тебя не держу, — Гермиона говорит это гордо. Холодно. Как будто она не горит. Словно ничего не чувствует. О господи, будто снова не «поедает» возбужденный член своими голодными глазами.
Драко отворачивается, но этот взгляд уже отпечатался в мозгу, словно клеймо. Обжигая и причиняя удовольствие.
«Что ты делаешь? Что?! Она хочет тебя. Не меньше, чем ты eё. Хочет — но не даст. Не даст… После оскорблений — определенно. Идиот!»
Признай, стоило тебе только заметить этот искушающий взгляд, и ты был готов наброситься на нее. Засадить так пронзительно и глубоко, чтобы она вскрикнула. И всё почему? Потому что она смотрит на тебя так. Малфой, ты — трус! Ты слишком много боишься. Ненавидишь это, но боишься. Ты хочешь ее, так сделай что-нибудь!
Его голос спотыкается, пытаясь по-своему извиниться:
— Знаешь, Грейнджер, мы все совершаем ошибки, но именно это делает нас… — горло будто сводит от того, что Драко заставляет себя сказать.
— Людьми, — тихо заканчивает за него Гермиона.
Она чувствует, что значат его слова. И это лечит раненое сердце.
Они смотрят друг на друга с ненавистью. Слишком многообещающе. Слишком безумно. Слишком…
… громко?
— Нет, на хрен всё! — сдавленно шепчет Малфой. На изломе. На волне непреодолимого соблазна.
Катись это гребаное всё к аваде и ее матери!
Его пороки крушат безволие и запреты.
И это становится приговором.
Драко бросается к Гермионе, дергает на себя за запястье так резко, что тела по инерции сталкиваются сильнее, чем хотелось бы. Он целует ее, встречаясь с полуоткрытым ртом, с горячим дыханием. Без ощущения реальности. Малфой ждет: сейчас ему врежут по яйцам.
Секунда, две, три… И ничего.
Охренительное ничего.
Охренительное, потому что губы Гермионы вдруг движутся в ответ. И словно бездна разверзлась. Кажется, что тоска и чужая воля пронзает мозг, заставляя ноги слабеть.
«Что за хреновина? Я забыл, как дышать»…
Как сделать этот гребаный вдох, когда невидимая удавка сдавила горло? Как?! Ведь сделать полный вдох — это значит оторваться от её губ.
«Дыши… Дыши, черт возьми!»
Драко и Гермиона целуют друг друга, в нелепой борьбе за первенство, сплетаясь языками и желанием. Окунаясь в возбуждение с головой, позволяя тому затягивать себя глубже и глубже.
Невозможно. Другого слова больше нет. Всё это просто… невозможно. Это сказка не про Него. Не про Нее. И бороться со всем этим нет смысла.
И желания тоже.
Это запретное удовольствие для обоих. Никто не поймет этого. И даже они сами. Всё кружится будто в безумной пляске: губы… руки… комната.
— Грейнджер… — слова выдали собственные мысли. — Останови меня. — «Я, что, сказал это… так? Это хренова просьба?» — Останови меня.
Но Гермиона пылает. Остановить? Не для этого она ответила на поцелуй. Не для этого позволила потеряться в волнующем аромате, ощущая всю остроту земного удовольствия.
— Я убью тебя, Малфой.
Тишина.
«Что нахрен? Что ты сейчас сказала?»
— Я убью тебя, если ты не поцелуешь меня. Снова.
Опять тишина. И Гермиона…
«О Мерлин»…
Драко сейчас утонет в ее мыслях. В наглых. В грешных. Недоступных. Но почему-то таких очевидных.
Теперь понятно, почему маглы так любят давать стихийным бедствиям женские имена. Это их суть: обрушиваться что есть силы, даже когда ждешь. Когда понимаешь — это случится, но всё равно оказываешься не готов.
Обезумевшие враги снова целуют друг друга, чувствуя запретное на губах.
Страница 35 из 41
